Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс II (страница 6)

Она была из тех, кто сам выбирает, кому давать, кому позволить коснуться себя, и в этом призрачном выборе у неё сохранялась тонкая струна собственного достоинства.

– Тебя пришлось ждать, – сказала она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на упрёк брошенной жены. – Долго…

– Я был занят, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

Она улыбнулась снова, но теперь эта улыбка была ближе к злой усмешке, обнажающей зубы.

– Занят тем, что дохнешь в капсуле? – констатировала она.

Я не дал своему лицу дрогнуть, не позволил ни одной мышце выдать раздражения.

– Это моё дело, – ухмыльнулся в ответ я.

Её взгляд, цепкий и внимательный, скользнул по мне ещё раз, внимательнее, чем раньше. Она видела. Чёрт возьми, конечно же, она всё видела. Она видела то, что я нёс на себе невидимым грузом после изматывающих погружений в виртуальность. Чуть более пустой, расширенный зрачок, смотрящий сквозь предметы; чуть более ровный, механический вдох, когда организм, накачанный химией, насильно держит себя в руках; и ту особую, вибрирующую напряжённость мышц, когда тело ещё помнит чудовищную перегрузку, хотя коридор вокруг спокоен и неподвижен. Она могла не знать технических подробностей моих тренировок, но, как зверь, считывала след боли и напряжения.

– Значит, тебе нужно снять… – произнесла она тихо, почти интимно, утверждая очевидное. – Стресс?

– Необходимо, – поправил я её, намеренно огрубляя смысл.

Она на всего на миг, задержала жадный взгляд на моём кармане, где должны были храниться заветные таблетки, и медленно, с шумом выдохнула, после некоторой внутренней борьбы приняв навязанные правила игры.

– Ты знаешь мою репутацию? – спросила она.

Оставалось кивнуть. Знал. Именно поэтому я здесь.

– Не кидаю никого и никогда…

– Я тебя знаю, – подтвердил я. – Именно поэтому рассчитывайся сейчас.

Глава 4

Её лицо заострилось, стало резче, хищнее.

– Боишься меня? – бросила она, пытаясь уколоть.

Я позволил себе короткую улыбку, которая ничего не обещала, пожал плечами и ответил.

– Так я пошёл?

Она помолчала, борясь с собой, затем, решившись, достала из кармана плату. Таблетки выглядели одинаково мерзко. Светлые, матовые кругляши, будто спрессованные из мела. Замурзанные десятками пальцев полторы таблетки. Она отмерила их жестом, в котором, несмотря на унизительность момента, чувствовалась профессиональная привычка работать с ценой, знать вес и меру. Пальцы её, длинные и тонкие, всё отделили ровно.

Она протянула мне их и сразу же, рефлекторно, словно испугавшись собственной смелости, захотела вернуть руку назад. Я забрал плату спокойно и так же деловито спрятал его в свой карман.

– Теперь идём, – скомандовал я.

– А если ты сорвёшься и уйдёшь? – вдруг произнесла она, и в голосе у неё проступило то, что она обычно так тщательно скрывает – страх обманутой надежды. – Ты возьмёшь таблетки и просто уйдёшь.

Я поднял на неё глаза.

– Мы одинаковые. Тратить время на мелкие фокусы и дешёвое кидалово нерационально.

Она выдержала паузу, всматриваясь в меня, ища подвох, потом резко повернулась и пошла первой. Ей нравилось идти впереди, это было заметно. Видимо, потому что так сохранялась для неё иллюзорное ощущение контроля над ситуацией, и ещё потому, что так было проще спрятать от меня свою унизительную спешку, своё желание поскорее закончить торг и получить своё.

Мы прошли туда, где свет был слабее, болезненно-жёлтым, и где панели обшивки казались грубее, шершавее. Этот сектор был старый, словно черновой, собранный когда-то наспех первыми строителями, и на нём навсегда остался отпечаток этой поспешности. Швы здесь были заметнее, линии переходов – жёстче, угловатее, а звук вентиляции казался громче, назойливее, будто сипение умирающего прямо над ухом. Но тут было меньше случайных глаз, потому что случайные глаза, ищущие лёгкой наживы, бродят там, где есть что урвать, где кипит жизнь. Здесь же царило запустение. Даже дроиды-уборщики заезжали сюда нечасто.

Она шла ровно, стараясь держать спину прямой, но всё равно я видел, как её тело, затянутое в синтетику, выдаёт внутренний пожар. Плечи чуть поджаты, напряжены, кисти рук иногда судорожно сжимаются в кулаки, потом бессильно разжимаются. Было похоже на то, что она из последних сил держит себя на коротком, строгом поводке, но уже режет ладонь до крови.

– Ты всегда всё считаешь? – бросила она через плечо на ходу, будто пытаясь задеть меня, вызвать на эмоцию. – У тебя вместо души калькулятор?

– Я всегда выживаю, – ответил я равнодушно. – В отличие от тех, кто не считает.

Она коротко, сухо усмехнулась, и в этом звуке не было насмешки. Там было мрачное, горькое согласие с моей правотой.

Дверь, ничем не примечательная в ряду таких же серых панелей, открылась, пропуская нас в пустой тамбур, которым пользовались только сервисные дроиды, и мы вошли в узкое, тесное пространство, в котором не было ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлечь или утешить. Поверхности гладкие, функциональные, стерильные. Воздух здесь был чуть теплее, чем в коридоре, свет – приглушённый. Здесь станция лицемерно делала вид, что у неё есть укромные, тёмные углы, где люди могут оставаться людьми, где они могут сбросить панцири. На самом же деле это был ещё одна шестерёнка в механизме контроля, просто не прописанная в официальных регламентах… А может и прописанная, кто их этих лубасири знает. Отдушина для пара, чтобы котёл не взорвался.

Дверь за моей спиной с мягким шипением закрылась, отрезая нас от внешнего мира, и вместе с этим закрытием у меня в голове словно со щелчком отстегнулась часть внутренних зажимов. Коридорная, звериная осторожность осталась там, за слоем металла. Там осталась привычка держать лицо кирпичом среди голубых, усталых тел и голодных взглядов, где каждый шаг должен быть взвешен на аптекарских весах и где чужой завистливый взгляд всегда ищет твою цену.

Она повернулась ко мне. Теперь мы были одни, запертые в стальной коробке. Её глаза, большие, тёмные, влажно блеснули в полумраке, отражая скудный свет.

– Наконец, – выдохнула она.

Куртка от пижамы полетела прочь, ладони скользнули по собственной груди и животу, по синеватой, натянутой на рёбрах коже, не скрывая, даже нарочито подчёркивая жест. И в этом движении не было ни грамма дешевого лицедейства для случайного зрителя, коим я сейчас являлся. Это было включение древней, утробной механики, пробуждение тёмного и мощного инстинкта, что жил в нас испокон веков, задолго до того, как эта станция повисла в пустоте. Искусственница делала это так, словно сама была регулятором температуры в этом крохотном, замкнутом пространстве, и я, несмотря на усталость, мгновенно понял – она умеет. Она умеет не просто пассивно брать, подставляя тело под удар чужой похоти, она умеет виртуозно управлять чужой реакцией, дёргать за ниточки инстинктов как кукловод.

Я остался стоять неподвижно, истуканом, давая себе драгоценную секунду на передышку. Тело моё после пытки в капсуле всё ещё гудело, как перетянутый высоковольтный провод под нагрузкой. Нервные окончания, оголённые и чувствительные, ещё не успели забыть свои фантомные удары о виртуальные препятствия, и любое, даже самое невинное прикосновение обещало сейчас стать слишком сильным, обжигающим, почти невыносимым.

Чуткая, как зверь партнёрша, заметила мои колебания и улыбнулась уже иначе – мягче, обволакивающе, но в этой мягкости таилась куда большая опасность, чем в прямом вызове.

– Ты устал, – проворковала она, и это прозвучало не как вопрос, а как диагноз.

– Угу, – сухо согласился я, стремясь отсечь все лишние эмоции.

Не хватало начать рвать душу перед случайной, едва знакомой искусственницей.

– Тогда я сделаю так, чтобы ты перестал думать…

Прошептала она, и в голосе её зазвучали обещания забвения.

Она с отчаянной торопливостью скинула тапочки и штаны, и поспешность выдавала её истинное состояние лучше любых сбивчивых признаний. Тонкие, дрожащие пальцы путались в застёжках, казённая ткань пижамы цеплялась за влажную синеватую кожу, и она сердито, с досадой выдыхала сквозь зубы, как человек, которому вдруг стала невыносимо мешать собственная оболочка. В этом порыве не было ни капли стыда. Лишь требование, настойчивое и властное, которое она не собиралась откладывать ни на секунду.

Когда последняя тряпка с шорохом упала на металлический пол, она шагнула ближе, вторгаясь в моё личное пространство, и я физически почувствовал, как воздух между нами сгущается. Это ощущение было пугающе похоже на тот критический момент в полёте, когда пространство сжимается в точку и начинает требовать от пилота немедленного, единственно верного решения. Только здесь, в этой тесной каморке, решение было не про траекторию, не про вектор тяги, а про контроль над собой.

Её пальцы, прохладные и властные, коснулись моей шеи, и по коже мгновенно прошёл электрический разряд. Мощный физиологический импульс, который заставляет мышцы сокращаться и отвечать быстрее, чем успевает сработать неповоротливая мысль. И я вдруг кристально ясно понял, почему многие сильные люди на этой станции ломаются именно на этом. После бесконечной серой рутины, после тысяч одинаковых шагов по коридорам, после похожих один на другой синтетических сигналов подъёма и отбоя и идентичных норм потребления любая живая искра воспринимается исстрадавшимся сознанием как божественное откровение. Разум хватается за отдушину, как за спасательный круг, и в этот момент он готов продать всё – честь, будущее, саму жизнь, – лишь бы эта искра повторялась снова и снова.