Алексей Елисеев – Кассета (страница 3)

Он направился к окну. Отдернул шторы. За грязным стеклом лежала ноябрьская улица. Свинцовое небо и мокрый асфальт. Трамвайные пути, которые блестели от дождя. Огромные тополя вдоль железнодорожной линии. И маленький киоск с вывеской «24 часа», на которой давно уже не горела подсветка. Прохожих вокруг почти не было. Только старуха с авоськой и двое мужиков у ларька. И собака, деловито бегущая куда то по своим делам.

Виктор долго стоял и смотрел на улицу. В глубине него, где то под рёбрами, затаилось то, что он давно перестал называть тревогой, уж слишком громкое слово для постоянного и привычного ощущения, что жизнь проходит мимо, не задевая его. Сын с бывшей женой живут в Северном районе. Сыну было уже двенадцать лет. Они виделись раз в месяц и то если повезёт. Алименты Виктор платил нерегулярно и не потому что не хотел, а потому что не с чего.

Он вставил её в видеоплеер.Он отогнал мысль о сыне и вернулся к прилавку. Открыл коробку и достал первую кассету. На торце чёрным маркером была выведена цифра «1». Больше никаких пометок не было. Никаких опознавательных знаков. Старая, но в целом ухоженная кассета VHS без коробки. Он покрутил её в руках и ничего особенного не заметил. Таких кассет через его руки проходили сотни.

Телевизор включился, экран замерцал синим, потом пошла рябь. Кассета была не новая, запись начиналась не с первого раза. Затем изображение наладилось.

Сарафан голубой, в белый горошек.Это была любительская запись. Дача. Вернее, это был частный дом, деревянный, старый, с резными наличниками, крашенными в белый, которые по краям уже начали лопаться. Большой двор, лето и судя по солнечному свету, это был июль или ранний август. Яблони с мелкими зелёными плодами, кусты смородины у забора, сетка рабица на столбах, врытых, кажется, не очень прямо. По середине двора стоял стол, накрытый клеёнкой в красную клетку. На застолье было трое. Мужчина, женщина и мальчик лет так семи. Они ели арбуз. Арбуз был огромный, полосатый, разрезанный пополам. Видно, как сок течёт по руке женщины, как она смеётся и вытирает его о подол сарафана.

Виктор смотрел. Такие записи он видел десятки раз. Люди снимали на советские камеры «Электроника» или «Спектр», потом кассета лежала на полке годами, а потом попадала к нему, для того чтобы переписать, продать, выбросить. Семейные архивы обычно никому не нужны, когда рушится страна. Ни даты. Ни имён. Ни города. Просто кусок чьей-то жизни, записанный на плёнке и теперь выплюнутый его телевизором в пустой салон города Воронежа.

Мужчина за столом был худощавый, с тёмными волосами, зачёсанными на пробор. Лицо приятное, но усталое. Женщина была светловолосая, красивая улыбка и одетая в голубой сарафан в горошек. Мальчик, был похож на неё, светлый и худенький. Все смеялись, радовались, а камера дрожала. Кто то снимал их, и дыхание оператора иногда попадало в микрофон. Короткие глухие выдохи, особенно когда камера сильно дёргалась.

Он выключил плеер. Посмотрел на часы — половина десятого утра. До открытия салона было ещё полтора часа. Он взял вторую кассету — цифра «2» на торце, тот же почерк, — но, подумав, отложил. Решил: проверит позже. Сейчас нужно было заняться делами.Виктор допил кофе и отмотал назад. Посмотрел ещё раз. Всё то же самое. Дача. Семья. Арбуз. Лето. Ничего интересного.

Дел, впрочем, не было. Он просмотрел газету трёхдневной давности — на первой полосе писали про ситуацию в правительстве, про дефолт, про то, как «страна выбирается из кризиса». Он перевернул страницу, потом ещё одну. Обычная риторика, обычные фотографии, обычные лица.

В полдень зашёл первый клиент — мужчина лет пятидесяти в мятом пальто, попросил «что-нибудь про войну, только не чёрно-белое». Виктор предложил новинку: «Спасти рядового Райана», в пиратской копии. Мужчина долго мялся, считал деньги, потом ушёл, ничего не взяв.

В три часа заглянули две женщины. Это были соседки по дому, попросили переписать индийский фильм, названия которого они не помнили. Виктор объяснил, что для этого нужно принести оригинальную кассету и они ушли, и он так оставался один.

В четыре уже начался дождь. Мелкий, ноябрьский, ледяной. Он барабанил по козырьку и стекал по стеклу витрины, размазывая отражение улицы. Стало темнеть. Виктор включил в подвальчике свет. Тусклый, дававший болезненно-жёлтое свечение. В салоне запахло нагретой изоляцией и пылью.

В пять пришли подростки. Их было четверо, те самые, что приходили каждую неделю. Заплатили металлическими рублями и мятой трёшкой за просмотр «Блэйда» в одном голосе и очень сомнительного качества. Он поставил кассету, убавил звук до приемлемого уровня и ушёл в подсобку. Подсобка была маленькой — три шага в длину, два в ширину, — но в ней помещалось всё, что нужно: плитка, чайник, табурет, полка с пустыми коробками от кассет и пепельница, полная окурков. Он сидел, курил и слушал, как за стеной Уэсли Снайпс расправляется с вампирами.

Когда подростки ушли, он вышел в зал, проветрил помещение. Дверь была нараспашку, в салон ворвался сырой воздух, пахнущий мокрым асфальтом и гарью с железной дороги. Потом закрыл дверь, запер на засов и задёрнул штору. Рабочий день кончился.

В целом он мог бы взять и уйти домой, как и он и хотел, в свою комнату в коммуналке на проспекте Революции, которая ждала его. Узкая, но удобная кровать, телевизор, стопка книг, которые он брал у соседа и редко когда возвращал. Но вместо этого Виктор заварил ещё кружку кофе и сел перед экраном. Он включил первую кассету по второму разу. Сам не понимая зачем. Дача. Семья. Арбуз. Лето. Голубой сарафан. Он смотрел минуту. Пять. Десять. Экран мерцал. Кассета шуршала. Он почти задремал, когда заметил. Сарафан был красным. Он моргнул. Потёр глаза тыльной стороной ладони. Наклонился к экрану, вглядываясь в рябь старой записи.

Тёмно-красный в белый горошек, тот же рисунок, та же самая ткань и тот же фасон. Но цвет другой. Он даже был готов поклясться чем угодно, что утром сарафан был голубым. Он смотрел эту запись дважды и видел голубой сарафан. Виктор помнил его с той ясностью, с какой помнят вещи, на которые не обращаешь внимания, но которые почему то отпечатываются в мозгу.

Он отмотал назад и нажал паузу. Встал с дивана и подошёл к телевизору — вплотную, так близко, что почувствовал запах нагретого пластика и старой пыли. На статичном кадре женщина в красном сарафане держала ломоть арбуза. Улыбалась. Смотрела не в камеру — куда-то вбок, на мужа, кажется.

Виктор нажал воспроизведение и досмотрел до конца. Всё остальное было прежним. Яблони, смородина, клеёнка в клетку, смех, арбузный сок, мальчик с перепачканными щеками. Всё, кроме сарафана.

Он выключил плеер. В салоне стало очень тихо — только обогреватель щёлкал, остывая, да дождь барабанил по козырьку.

Виктор сидел не двигаясь. Магнитная лента не меняет цвет. Копия не меняет оригинал. Столько лет он возился с записью, перегонкой, копированием. Он знал, что изображение может поплыть, пойти рябь, сбиться синхронизация звука. Но оно не может просто перекрасить сарафан. И тем более изменить отдельную деталь, оставляя всё остальное нетронутым.

— Скорее всего устал, — сказал он вслух, и поднял руку чтобы взяться за лицо.

Голос прозвучал глухо и как-то незнакомо, будто говорил не он. Он откашлялся. Встал. Прошёлся по салону. Три шага от прилавка до двери, три обратно. Остановился перед выключенным экраном и подумал о том, что нужно поспать. Что он слишком много работает. В последнее время он вообще не высыпается. Глаза могут обманывать, особенно вечером, при тусклом свете, после целого дня перед экранами.

Это было разумное объяснение. Единственно возможное. Он принял его или заставил себя принять, что почти одно и то же.

Не включая света, он разложил диван, ещё советский, с продавленными пружинами, достался вместе с помещением, бросил подушку, снял кроссовки и улёгся, накрывшись старым пледом. Обычно он ночевал дома. Но иногда, когда не хотелось тащиться через полгорода под дождём или когда было особенно тоскливо, оставался в салоне. Сегодняшняя ночь была из таких.

Засыпая, он подумал о коробке. О кассетах. О том, что на дне коробки лежит что-то ещё, он не проверял толком. О том, что завтра нужно разобраться с остальными пятью кассетами. И о том, что голубой сарафан не мог стать красным.

Ночь прошла тихо. Дождь кончился к утру.— Не могло, — он повторял это, пока не провалился в сон.

Кассета. Глава 2

Телефон звонил очень требовательно, как умеют только старые аппараты. Виктор недовольно выпустил воздух из лёгких и снял трубку.Примерно в половине десятого утра зазвонил телефон. Виктор в это время, как раз заваривал кофе и что-то напевал себе под нос. Кружка с отбитой ручкой стояла на прилавке. Поднимавшийся пар смешивался с сигаретным дымом. Вообще-то он не собирался ночевать тут вторую ночь подряд, но вчера после первой кассеты накрыла глухая усталость. Лёг на диван, укрылся пледом и через минуту уже провалился в сны. Свет до утра из его кибитки так и горел всю ночь. Лампочка под потолком иногда мигала, то ли контакт отходил, то ли лампочка на последнем издыхании. Виктор всё собирался её заменить, но вечно руки не доходили или было просто лень.