Алексей Елисеев – Кассета (страница 2)

— Я знаю. Всё.

Она попятилась. Он шагнул вперёд. Пепельник качнулся в руке, тяжёлый, гранёный, почти полкило.

— Тихо, — сказал он.

И всё.

Камера поймала движение в окне.

В видоискателе окно превратилось в мутный прямоугольник, подсвеченный изнутри. По краям кадра контраст плыл, как всегда на такой оптике — «Электроника» звёзд с неба не хватала. Уличный фонарь давал красноватый блик в углу, и блик этот трясся.

Первая тень, слева. Женщина. Движется резко, рывками. Пытается обойти стол, уйти к двери.

Вторая тень, мужская. Идёт не быстро. Но неотвратимо. Как механизм. Заходит слева. Отрезает.

Видоискатель дрогнул. Он поправил фокус. Руки спокойные.

Тени слились. Фокусировка сорвалась — автофокус взвизгнул, пытаясь уцепиться за резкость в темноте, и вернул картинку. Лампочка мотнулась: задели провод плечом или головой. Кадр пропал. Когда появился снова, тени уже разделились. Одна стояла. Вторая уходила вниз, медленно, как ткань сползает со стола.

Человек с камерой не отрывался от видоискателя. Лицо не двигалось. Ни страха. Ни волнения. Ничего похожего на то, что испытал бы нормальный человек. Внимание. Просто внимание. Чистое, сфокусированное.

Свет погас.

Тишина. Потом дверь открылась.

На крыльцо вышел мужчина. Постоял, глядя в небо без звёзд. В правой руке всё ещё сжимал пепельник, теперь тёмный и мокрый, и с края свисало что-то тягучее. Посмотрел на него — будто видел впервые. Разжал пальцы. Стекло упало в снег глухо. Мужчина не оглянулся. Не побежал. Следы заметать не стал. Сошёл с крыльца и медленно двинулся в темноту — к сараям, к насыпи, туда, где кончалась Кривая и начиналось ничто.

Человек с камерой перевёл кадр.

Теперь в видоискателе было окно кухни. Стекло затягивало изнутри, но не от тепла — кухня стыла. По стеклу ползло что-то тёмное. Не вода. Гуще. Медленнее. Ползло и оставляло за собой полосы, чёрные под фонарём.

Красная точка в видоискателе погасла. Аккумулятор.

Он вытащил кассету. Извлёк аккумулятор, сунул в карман. Глянул на руки. Пальцы дрожали. Мелко-мелко. Единственное, что выдавало. Сжал кулак, спрятал в карман. И пошёл.

В милицию не пошёл. К соседям не стучал. Просто шёл домой, прижимая камеру к груди, как вещь, которую нельзя уронить.

Дома отмотал, проверил качество. Картинка — зерно, тени провалены, но там где надо — чётко. Звук с микрофона вышел даже лучше, чем он думал. Каждое слово ясно, как будто не через стекло писали.

Уже хотел убрать на полку. Но перемотал ещё раз. В том месте, где тени слились, динамики выдали низкий гул. Короткий, глухой. На границе слышимого. Он отмотал обратно. Прослушал. Гул был не с улицы. Микрофон взял его изнутри дома. На спектре это выглядело не как звук — как дрожание воздуха. Как стоячая волна в кухне.

Таких кассет было шесть. Стояли рядком, с надписями чёрным маркером.

Он достал маркер. На этикетке последней вывел аккуратно:

Декабрь 1991. Кривая. Копия. Не стирать.

Ниже дописал:

Резонанс зафиксирован.

За окнами валил снег. По радио передавали погоду. Завтра минус пятнадцать. Послезавтра новое правительство. Через месяц другая страна, другие деньги, другое время.

А пока — снег, радио, ночь.

Никто в Воронеже не знал, что в одном из домов на Кривой, на кухонном полу лежит женщина. И уже не встанет.

Кассета. Глава 1

Ноябрь 1998 года

Коробка появилась у двери между полуночью и семью утра.

Точнее он даже не знал во сколько они появились на пороге его салона. В двенадцать он запирал свой подвал и выходил покурить на ступеньку под козырёк. Обычно туда, где бетонный выступ нависал над входом, как надгробная плита, и где всегда пахло сыростью, даже в сухую погоду. И в тот момент никакой коробки не было. В семь он вернулся. Открыл замок и шагнул внутрь, а она стояла уже у порога, прямо на протёртом резиновом коврике с надписью «Добро пожаловать», которую он сто лет назад выменял у соседа-челнока на три бесплатных проката. Надпись почти стерлась, осталось только «…бро пожал…», что в темноте читалось как невнятное предупреждение.

Он поднял коробку коробку с коврика. Обычная картонка из под импортного чая. Обычно такие продавались на центральном рынке, если знать у кого спрашивать. Внутри проложенные старыми газетами, лежали шесть видеокассет, они были без коробок и без обложек. Только на торце у каждой была маркировка цифрами от 1 до 6, выведенные чёрным маркером на торце каждой кассеты. Цифры написаны были почти каллиграфическим почерком, каким пишут люди, которым есть дело до мелочей. Маркер был не сегодняшним, может неделя, а может и две. Запах от коробки шёл слабый, едва уловимый: старые газеты, пыль и то, что он определил для себя как чужой подвал.

Почти.Он даже не удивился, в девяносто восьмом году люди таскали в видеосалоны всё подряд. Меняли кассеты на хлеб, сигареты и обещание записать свежий фильм с телека. Приносили свадебные записи, детские утренники, похороны, случайно снятое порно по спутниковому каналу, футбольные матчи. Так что в общем коробка оставленная у двери между ночью и утром, была обычным делом. Так он и подумал, поднимая её с коврика. В это можно было поверить.

Звали его Виктор, тридцать четыре года, рост выше среднего. Но из за привычки сутулиться, которая была выработана годами работы за прилавком, где всё время приходилось наклоняться к кассе и клиентам, он казался ниже себя самого сантиметров на пять. Лицо обычное, которые забывают через минуту после знакомства. Правильные формы лица, серые глаза, ранняя седина на висках, залысина, которую он пытался скрывать, зачёсывая волосы назад, но получалось плохо. Одевался в то, в то что и все одевались в девяносто восьмом. Джинсы, купленные ещё при Союзе, свитер крупной вязки с растянутым воротом, китайские кроссовки, источавшие резиновую вонь даже после года носки. Пах он сам смесью сигарет, растворимого кофе и того особого, неистребимого духа полуподвального помещения, который въедается в одежду и не выветривается ни на каком морозе.

Биография его была проста и не оставляла места для гордости. Родился в Воронеже. Закончил восемь классов и техникум по специальности «радиоаппаратостроение». С девяносто первого трудился на заводе «Электросигнал». Завод который производил радиостанции для армии. Работал наладчиком. Руки у него "золотые". Виктор мог перебрать любую схему с закрытыми глазами, чувствовал пайку пальцами, слышал неисправность раньше, чем по показаниям приборов. В девяносто первом его сократили, а вместе с ним и ещё двести человек. Завод остановился, заказы от Минобороны кончились, а тех, что ещё теплились, хватало на два цеха из семи. Виктор оказался на улице с трудовой книжкой в кармане и полугодовым запасом талонов на сахар, которые через месяц превратились в цветную бумагу.

Потом был год мелких заработков — ремонт телевизоров на дому, разгрузка фур, торговля сигаретами на рынке. Потом умерла мать, оставив ему комнату в коммуналке и полторы тысячи рублей на сберкнижке, которые он, к своему удивлению, сумел снять до того, как сгорели все. На эти деньги и ещё на триста долларов, занятых у бывшего сослуживца, ушедшего в челночный бизнес, он купил «Panasonic» и открыл салон.

Салон назывался «Орион». Название он придумал сам, в девяносто втором, когда казалось, что всё ещё может наладиться. «Орион» — это звучало красиво, по-западному, как что-то из кино про будущее. На деле это был полуподвал в доме дореволюционной постройки на окраине Воронежа, в районе, который даже местные называли «никуда не доедешь». Стены, крашенные в два цвета — зелёный снизу, белый сверху, — уже облупились и пошли пузырями. Ряд пластиковых стульев, собранных где попало. Телевизор «Рубин» с диагональю пятьдесят четыре сантиметра, дававший картинку с лёгким красноватым оттенком, который невозможно было убрать никакой настройкой.

Видеомагнитофон «Panasonic NV-SD200» — единственная по-настоящему ценная вещь, привезённая знакомым из Польши в девяносто втором. Афиша на стене — лист формата А3, на котором от руки выведено красным фломастером: «Терминатор-2. Судный день. Сеанс 19:00. Цена договорная». Под ней — ещё одна, постарше, с загнутыми углами и выцветшим текстом: «Основной инстинкт. Только для взрослых». И третья, почти нечитаемая: «Крепкий орешек-2. Возврат в новом качестве».

Зрители приходили в основном подростки. Платили кто сколько мог — мятыми рублями, сигаретами, иногда едой. Взрослые заглядывали редко: кто — по старой памяти, кто — из любопытства, кто — от безысходности, потому что идти больше некуда, а сидеть в пустой квартире невыносимо. Дело не шло. Бизнес умирал. Как умирало всё вокруг, и сам Виктор не мог сказать с уверенностью, когда именно начался этот процесс — то ли в девяносто первом вместе с заводом, то ли ещё раньше, то ли он вообще никогда не заканчивался, просто раньше у него не было времени заметить это.

Он занес коробку внутрь и поставил на прилавок. Это был не прилавок, а обычный старый кухонный стол, прикрытый куском ДСП. Виктор занялся обычной рутиной, включил обогреватель, заварил кофе в кружке с отбитой ручкой, проверил кассеты, оставленные на перезапись. Копия «Титаника» в одноголосой озвучке, одна копия «Сияния» и новый фильм, который набирал интерес «Час пик». Аппаратура у Виктора всегда работала стабильно, без нареканий. А в салоне пахло пылью и старым дерматином.