Алексей Елисеев – Грош на Олимпе (страница 3)

— Заберёшь кейс. Не вскрывать. Не сканировать. Не мочить. Не подключать. Донесёшь до старого котельного блока. Там скажешь: «Счёт закрыт».

— Обычно за такие подробные инструкции доплачивают.

Он молча положил на стол половину оговорённой суммы наличными. Настоящими. Бумажные купюры были влажными по краям, но подлинными. Наличные деньги в Садовой были редкой птицей. Грязной, нервной, пугливой и очень быстро исчезающей.

— Вторая половина после передачи, — сказал он.

— А батарейный ваучер?

— После передачи.

— Сурово. А я уж было почти почувствовал доверие между нами.

Человек поднял голову. Его линзы поймали тусклый свет лампы, и на секунду мне показалось, что под ними нет глаз, просто два тусклых стеклышка.

— Двадцать четыре минуты, — отрезал он.

Я взял кейс. Он оказался неожиданно тяжелее, чем должен был быть. Вес был неправильный, словно внутри лежала вещь, которая вовсе не хотела, чтобы её куда-то переносили. Под пальцами на боковой грани шевельнулось едва заметное тепло.

Я остановился.

— Он активен?

— Он запечатан.

— Я спросил не это.

За стенкой контейнера что-то глухо хлопнуло. Не выстрел, а скорее звук двери, которую с силой открыли ногой. Затем послышался короткий электрический треск, чей-то сдавленный вскрик и наступила тишина.

Человек в дождевике замер. И вот тут-то стало ясно, что он не заказчик, а всего лишь посредник. И только что его жизнь подешевела быстрее моей старой куртки на барахолке. Он швырнул мне через стол маленькую металлическую пластину.

— Беги.

— А деньги?

— Беги, идиот!

Дверь контейнера с воем выгнулась внутрь. Я успел отскочить в сторону, потому что бедность развивает реакцию куда лучше любых спортивных секций. Дверь сорвало с петель, и в проёме появился человек в ослепительно белом клиническом дождевике с гладкой маской на лице. На груди у него не было логотипа, только тонкая серая полоса, стерильная, как хирургический разрез. За ним стояли ещё двое таких же.

Они не кричали, не матерились и не угрожали. Один из них просто поднял руку, и посредник у стола сложился пополам от невидимого шокового импульса. Второй выстрелил ему в шею чем-то коротким. Тело ударилось о стол, сдвинуло пачку денег, и несколько купюр упали в грязную воду у входа. Вот это было по-настоящему обидно. Не смерть, нет, смерть в Садовой редко кого удивляла. Купюры.

— Объект у курьера, — произнёс первый спокойным, служебным голосом, каким обычно объявляют номер в очереди.

Я не стал проверять, можно ли с ними договориться. С людьми, которые убивают без малейшего раздражения, торг обыкновенно бывает коротким и посмертным. Я ударил локтем по аварийному выключателю на стене контейнера. Свет моргнул, глушилка на секунду захлебнулась помехами, а мой левый глаз ослеп от белой каши на сетчатке. Я швырнул в дверной проход пакет с дешёвыми фильтрами, который стащил с лотка мальчишки ещё на входе, и нырнул под стол.

Шоковый импульс ударил точно туда, где секунду назад находилась моя грудь. Стол вспыхнул снопом искр. Я выкатился наружу с кейсом под курткой и тут же поскользнулся в грязи. Очень героично... Примерно на сто двадцать рублей собственного достоинства.

Мальчишки у двери уже и след простыл. Умный ребёнок. Вырастет, если повезёт. Или потому что не будет стоять рядом со мной.

Сенной рынок взорвался движением. Люди не знали, что именно происходит, но в Садовой это никогда не мешало бежать. Там, где появляются белые дождевики, потом непременно бывают протоколы, зачистки и вопросы, на которые лучше отвечать, находясь уже в другом районе.

Я нырнул между торговыми лотками. Кейс тёплым комком бил по рёбрам. Левый глаз показывал только расплывчатые пятна, а правый тащил на себе всю реальность, как мог. Мокрые испуганные лица, разноцветные мотки проводов, жёлтый пар от лапшичной, чей-то ботинок в луже, чья-то рука, попытавшаяся схватить меня за куртку и получившая за это каблуком по пальцам.

— Извини, — бросил я на бегу. Вежливость ничего не стоит, если произносить её быстро.

За спиной хлопнул разряд. Кто-то упал. Кто-то пронзительно заорал про детей. «Белые» шли через рынок как отлаженная процедура. Один перокладывал путь, второй чистил маршрут, третий смотрел поверх голов. Тех, кто мешал не били, а попросту отключали. И это было плохо. Бандит хотя бы злится на тебя, а корпоративная команда просто убирает помехи с пути.

Я свернул к ряду старых батарей, проскочил под навесом и вылетел на Садовую улицу. Дождь ударил в лицо так, будто только меня и ждал. Глаз дёрнулся, перезагрузился и выдал мне остаток заряда в двадцать один процент. Отлично. Ещё немного, и я смогу умереть с естественным зрением.

До Котельного проезда было пять минут бегом, если, конечно, бежать человеком с нормальными лёгкими, в нормальных ботинках и без клинической команды за спиной. У меня из всего этого списка имелись только ботинки, да и те были куплены на рынке после пожара.

Кейс под курткой начал нагреваться.

— Не надо, — сказал я ему. — У нас с тобой отношения сугубо деловые.

Кейс не ответил, и это, как ни крути, уже был плюс.

На перекрёстке у батарейной очереди я увидел Марата. Он стоял под навесом, его нога была подключена к старому зарядному кабелю, а лицо было серым от боли и бессильной злости. Он увидел меня, потом «белых» у меня за спиной, потом снова меня. Я мотнул головой, показывая чтобы он не лез.

Марат сделал ровно то, что обычно делают люди, которым вчера ещё отчаянно нужна была помощь, а сегодня уже нестерпимо хочется вернуть долг. Он шагнул в сторону и толкнул пустую грузовую тележку поперёк прохода. Тележка была дрянная, кривая и шумная. Зато тяжёлая.

Первый «белый» перепрыгнул через неё. Второй споткнулся. Третий навёл руку на Марата.

Я остановился на полшага. Какая глупость. Дорогая, бессмысленная, но очень человеческая глупость.

Марат смотрел на поднятую на него руку и, кажется, прекрасно понимал, что его сейчас выключат вместе с ногой, а может, и с чем-нибудь повыше. Его рабочий протез мигнул жёлтым — моя перемычка пока держалась. Я выдернул из кармана шокер, развернулся и бросил его не в «белого», а в лужу у него под ногами.

Разряд пошёл по воде, слабый и не смертельный. Но «белый» дёрнулся, и его импульс ушёл в сторону. Вместо Марата он снёс рекламный щит у батарейной очереди. Щит жалобно вспыхнул последним предложением о семейной скидке на протезирование и умер. Эта семейная скидка стоила дороже моего шокера, и я почти расстроился.

— Беги! — заорал я Марату.

— Сам беги!

— Я первый сказал!

Дальше спорить было некогда. Я рванул на Котельный проезд.

Промышленная полоса Садовой встретила меня запахом горячих труб, мокрого бетона и старого машинного масла. Здесь дождь звучал иначе. Капли дробно стучали по железным воротам, вентиляционным кожухам и крышам мастерских. Клиника Фича осталась где-то справа, за поворотом. Впереди чернел старый котельный блок, низкий, широкий, с кирпичом, который помнил ещё те времена, когда людей ломали без помощи сервисных приложений.

На браслет пришёл новый пинг. 4 минуты. Спасибо. Без этого я бы, пожалуй, подумал, что вечер складывается на редкость удачно.

Кейс под курткой вдруг стал по-настоящему горячим, как кожа вокруг сильного воспаления. Я зашипел и прижал его к себе крепче, чтобы не выронить. На пломбе вспыхнула и замерцала тонкая белая линия. Мой затылочный порт тотчас ответил не сильной болью, но узнаваемой болью. Так болит старая железка, когда кто-то пытается пройти через неё без спроса.

Я остановился у боковой стены котельного блока и прислонился плечом к холодному кирпичу. Дождь стекал по лицу, попадая в рот, и на вкус был ржавым. За спиной уже отчётливо слышались шаги. «Белые» не спешили. Им и не надо было, ведь у них, в отличие от меня, наверняка были и нормальные ботинки, карта района, и право стрелять без предупреждения.

— Только не сейчас, — пробормотал я, обращаясь к кейсу.

Пломба раскрылась. Без звукового сопровождения — просто белая линия погасла, и крышка кейса приоткрылась на палец. Внутри лежал модуль. Я видел нейромодули и раньше. Снимал пару раз офисные ускорители, ставил дешёвые адаптеры для складских сканеров, однажды даже вытаскивал из головы одного парня подпольный игровой контур, который считал, что судороги повышают вовлечённость. Но эта штука была другой.

Чёрная пластина с живым, почти тёплым блеском. Тонкие контакты, сложенные внутрь, как лапки мёртвого насекомого. На корпусе не было ни бренда, ни серийного номера, только едва заметная гравировка, которую мой глаз никак не мог поймать в фокус. Модуль не выглядел новым, но определённо выглядел дорогим. А это, как известно, разные вещи. Старое дорогое железо куда опаснее нового. Новое хотя бы пытается быть вежливым и притворяется послушным.

Затылочный порт дёрнуло снова, на этот раз сильнее. Я попытался закрыть кейс, но крышка не поддалась.

— Нет, — сказал я.

Модуль поднял свои контакты. И вот тут я испугался. По-настоящему, без шуток, расчётов в порциях лапши и зарядах батарей. Потому что можно бежать от людей, от долгов, от договора, от клиники, от белого дождевика. Но от железки, которая уже нашла твой порт, бежать куда сложнее. Особенно если этот порт находится у тебя в затылке.

Я с силой ударил кейсом об стену. Модуль не выпал, зато кейс треснул. Контакты вытянулись тонкими чёрными нитями, и в голове у меня вспыхнула чужая, системная боль. На внутренней стороне зрения открылась строка.