Алексей Елисеев – Грош на Олимпе (страница 2)

Марат молча взял кабель, хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал и только кивнул в знак благодарности. Славный парень, в сущности. Жаль только, что хорошие парни первыми получают аварийный режим.

Когда он ушёл, за ним в помещение потянуло сыростью мокрой улицы. Котельный проезд гудел за дверью своей обычной жизнью. Грузовые тележки скребли по старому бетону, кто-то отчаянно ругался у ворот, а сверху, с рекламных ферм, сыпался синий неоновый свет, разбитый пеленой дождя на мириады дрожащих полос. Садовая Слободка просыпалась во вторую половину дня. У нас многие предпочитали работать ночью, потому что ночью и электричество дешевле, и проверки слабее, и куда легче делать вид, что ты не совсем уж беден, а просто очень занятой человек.

Я вымыл руки в холодной воде из-под крана. Смола герметика, въевшаяся под ногти, не отмылась. Она вообще редко сдавалась с первого раза, прямо как долги, только честнее. Смола хотя бы оставляет видимый след там, где прилипла.

Фич поставил передо мной стакан с чаем. Напиток цветом напоминал старую мочу, зато был горячим.

— Ты опять глаз не калибровал, — заметил он, внимательно на меня посмотрев.

— Калибровка стоит восемьсот.

— Ослепнуть стоит дороже.

— Не-а... Если делать это постепенно.

Фич посмотрел на меня так, как смотрят врачи, когда пациент ещё способен разговаривать, но уже мысленно записан у них в голове в раздел «сам себе осложнение».

— Порт тоже надо чистить.

Я машинально дотронулся до затылка. Под короткими волосами неровной дугой тянулся старый, плотный шрам, который вечно зудел на смену погоды. Порт мне поставили ещё по городской программе дешёвой нейросвязи. Таких в Садовой лет десять назад было полным-полно. Детям рабочих вживляли «учебные интерфейсы», чтобы они быстрее проходили адаптацию к технике. Потом программа тихо скончалась, подрядчик сменил название, гарантия испарилась в воздухе, а порты остались. У кого-то они заросли, у кого-то начали гнить, а у меня ещё работал. Иногда мне казалось, что это и есть его главный недостаток.

— Почищу, когда разбогатею...

— То есть вскрытие покажет, — серьёзно заключил Фич.

— Вскрытие пусть оплачивает «Маяк».

Фич хмыкнул уже веселее. Про «Маяк» шутить было почти безопасно, если только стены не слушали. А стены слушали всегда, но не всегда с одинаковым вниманием. У нас даже паранойя работала строго по расписанию. После полуночи сеть проседала, и можно было говорить чуточку свободнее.

Внезапно на мой браслет пришёл сигнал. Не звонок, а серый пинг. Такие сигналы не проходили через обычные каналы связи. Они появлялись на дисплее короткой строкой, без имени отправителя, без истории, без вежливого «добрый день». Просто заказ, сумма, точка и срок.

Доставка. Запечатанный нейромодуль. Забрать: Сенной рынок, склад 4Б. Передать: Котельный проезд, старый котельный блок. Окно: 28 минут. Оплата: 9000 + батарейный ваучер.

Я перечитал сообщение дважды. Девять тысяч были слишком большими деньгами для простой доставки по району и в то же время слишком маленькими для работы, после которой тебя обыкновенно находят в сточной канаве без почки. Иначе говоря, это был ровно тот тариф, при котором умные люди начинают задавать вопросы, а бедные — считать. Бедным я не был, но и не настолько гордым, чтобы притворяться умным.

— Нет, — отрезал Фич, не дожидаясь моих слов.

Я поднял на него глаза.

— Я ведь ещё ничего не сказал.

— У тебя на лице написано, будто тебе предложили много денег за очень плохую идею.

— А может, мне просто приятно жить.

— Тебе?

Аргумент был сильный.

Я показал ему пинг. Фич прочитал, и его лицо сделалось ещё тяжелее. Но он не испугался, страх у него давно уже перешёл в профессиональную экономию мимики.

— Нейромодуль чей?

— Если бы там было это написано, я бы немедля отнёс его в полицию, получил бы почётную грамоту и умер бы от смеха.

— Грош.

Когда Фич называл меня не Егором и не идиотом, а Грошем, это означало, что разговор переходил в серьёзную плоскость.

— Я знаю, — сказал я. — Пахнет дурно.

— Это не запах, Грош, а табличка на двери морга.

Я снова посмотрел на строку с оплатой. Девять тысяч и батарейный ваучер. Марату этой суммы хватило бы на новый блок стабилизации, а мне — на калибровку глаза, чистку порта и две недели еды, если брать лапшу без мяса и не делать вид, будто кофе является продуктом первой необходимости. Человек состоит из принципов ровно до той поры, пока не увидит первую понятную ему сумму.

— Я просто схожу посмотрю, что там за точка.

— Конечно. А если там окажется ловушка, ты очень вежливо уйдёшь?

— А что? Я очень вежливый.

— Ты дешёвый, — поправил Фич. — Это другое.

Вот за это я его и уважал. Редкий человек умел сформулировать мою жизненную стратегию всего в двух словах.

Я допил чай, проверил, на месте ли нож в рукаве и старый шокер в кармане, после чего бросил взгляд на индикатор батареи глаза. Тот показал тридцать один процент и тут же, будто одумавшись, поправился на двадцать девять.

— Если через час не вернусь, — сказал я, направляясь к выходу, — продай мой чайник.

— У тебя нет чайника.

— Вот видишь, даже наследство моё никому проблем не создаст.

Фич молча кинул мне маленький пакет с дезинфицирующими пластырями для порта. Я поймал его на лету.

— Вернёшься — почищу тебе затылок, — сказал он. — Бесплатно.

— Это звучит как угроза.

— Это и есть угроза.

На улице дождь, казалось, только усилился. Садовая улица текла мутными ручьями между торговыми ларьками, путаницей кабелей и длинной очередью у батарейного пункта. Над дорогой висела голографическая реклама «Олимпа». Гладкие, безупречные люди с новыми руками обнимали детей, бегали по белым, как снег, лестницам, изящно держали кофейные чашки, играли на скрипках и вообще жили так, будто ни один сервисный договор в истории человечества не был написан мелким шрифтом.

Под этой рекламой стояли настоящие люди. У одного мужчины под плащом тревожно мигала аварийная подсветка кардиоблока, а женщина в очереди держала на руках мальчишку с дешёвым пластиковым ухом, которое ловило помехи и пищало на каждый проезжающий мимо трамвай, старик же у стены грел ладони над выхлопом уличного генератора, хотя обе кисти у него были синтетическими.

Красивый город, если смотреть на него сверху. Снизу же он отчаянно нуждался в ремонте.

Я пошёл в сторону Сенной, натянув капюшон пониже на глаза. Левый глаз периодически ловил рекламные метки и пытался навесить на прохожих ценники со скидками, бирки с долгами и чужие счастливые лица. В какой-то момент на спину бездомной женщины легла яркая надпись: «ПРЕМИАЛЬНАЯ ЗАМЕНА СУСТАВА — 0% ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ». Я моргнул, и надпись исчезла.

Сенной рынок начинался там, где официальная тротуарная плитка заканчивалась, не выдержав столкновения с правдой жизни. Под навесами продавали решительно всё: батарейные ячейки с перебитыми серийными номерами, биогель, разлитый в детские термосы, горячий суп, кабели всех мастей, чужие гарантийные карты и даже прошивки для глаз, которые обещали ночное зрение, а по факту иногда давали хотя бы не ослепнуть окончательно. В воздухе стоял густой запах пережаренного несколько раз масла из ближайшей точки общепита и застарелой паники, которую люди носили на себе, как дешёвый одеколон.

Глава 2. Курьерская доставка

Склад 4Б оказался не складом, а обычным грузовым контейнером, стоявшим за рядом с нелегальными зарядными станциями. На его двери для вида висел массивный замок. Рядом на ящике сидел мальчишка лет четырнадцати, торговал одноразовыми фильтрами для лёгочных сеток и делал вид, будто совершенно не смотрит в мою сторону.

— Закрыто... — лениво протянул он, когда я подошёл.

— Я вижу.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты Грош?

— Это зависит от того, кто спрашивает.

— Тот, кто платит.

— В таком случае, я целых два Гроша. Можете округлить до десяти тысяч.

Мальчишка не улыбнулся, и это был дурной знак. Дети на Сенной обычно улыбались даже в тот момент, когда резали тебе карман. Он постучал по двери три раза, сделал паузу и постучал ещё один раз. Замок внутри щёлкнул сам по себе.

Внутри контейнера было сухо и на удивление тихо. Слишком тихо для Садовой, а это означало, что кто-то либо заплатил за работу глушилки, либо все присутствующие уже умерли. Первый вариант был дороже, второй — популярнее в наших местах.

За узким столом стоял человек в сером дождевике. Лица его было почти не разобрать: низко надвинутый капюшон, маска, дешёвые линзы без единого блика. На столе перед ним лежал кейс размером с книгу, чёрный, матовый, без всякой маркировки. Только на ребре белела пломба — тонкая полоска с номером, который мой глаз попытался прочитать и тут же ушёл в помехи.

— Опоздал на две минуты, — произнёс человек.

— Дождь шёл без моего разрешения, — парировал я.