Алексей Елисеев – Голод 3 (страница 5)

Ударная волна прошла по двору, горячая, плотная, с привкусом гари и пыли. Она толкнула меня в спину, как ладонь, и я сделал два шага вперёд, пытаясь удержать равновесие. Следом полетели обломки. Мелкие — щебень, штукатурка, стекло — застучали по асфальту вокруг меня, как град. Что-то ударило по плечу.

Потом прилетел кусок побольше. Я не видел его. Он пришёл сбоку, справа, из облака пыли, которое расползалось от взорванного дома. Кусок бетона, может кирпич, может кусок оконной рамы с арматурой — я так и не узнал. Удар пришёлся в правый висок, скользящий, тяжёлый, от которого голова мотнулась влево, а зрение вспыхнуло белым и начало гаснуть.

Я упал.

В прошлый раз газ не взрывался. В прошлый раз все было по-другому. Неужели все настолько изменилось из-за меня, возвращенного назад и сместившего обычное?

Колени подогнулись, я опустился на асфальт. Потом завалился на бок. Ледоруб вылетел из руки и звякнул о бордюр. Мокрый асфальт прижался к щеке, холодный, грязный. Перед глазами плыло — двор качался, дома качались, небо качалось.

Правый висок горел, и когда я коснулся его рукой — пальцы стали красными. Кровь текла по щеке, по шее, за воротник.

Встать. Нужно встать.

Я упёрся ладонями в асфальт. Руки подогнулись. Мир качнулся, и меня чуть не вырвало. Я попробовал снова. Поднялся на локти. Голова висела, и кровь капала с виска на бетон, красные кляксы на мокром сером.

Облако пыли от взрыва накрыло двор. Серое, густое, пахнущее бетоном, гарью и газом. Сквозь него я увидел, как из проломленных окон третьего этажа вырывается пламя — короткое, оранжевое, с чёрным дымом. Горело то, что осталось внутри квартиры. Стена дома треснула от третьего этажа до крыши, трещина расширялась, и из неё сыпались куски облицовки.

Потом я услышал шаги.Много шагов. Отовсюду. Взрыв поднял всё, что бродило в радиусе нескольких кварталов. Грохот, огонь, дым — каждый из этих звуков и запахов тянул их, как магнит. Они шли через дворы, из переулков, из подъездов. Шаркающие, спотыкающиеся, быстрые и медленные вперемешку. Фигуры выходили из пыльного тумана одна за другой, со всех сторон.

Сверху раздался крик.

Даша. Пятый этаж. Её голос прорезал гул — высокий, сорванный, пронзительный. Она кричала моё имя. Артём. Артём. Артём. Каждый раз с новой нотой, каждый раз громче. Она видела меня с пятого этажа — на асфальте, в крови, в пыли, среди обломков.

Звон стекла. Банка ударилась где-то слева, у дальнего края парковки. Монеты и шурупы застучали по мокрому. Даша бросала банки, пыталась отвлечь. Жруны не повернули. Их было слишком много, и взрыв звучал громче любой банки, пламя на третьем этаже давало свет и жар, и они шли к дому, к огню, к грохоту, заполняя двор, как вода заполняет яму.

Вторая банка. Правее. Звон, грохот осколков. Никто не повернул.

Дашин голос — сорванный, хриплый. Она кричала и кричала, в её крике была паника, настоящая, без фильтров, без контроля, которую я не слышал от неё ни разу. Еще чуть-чуть и она увидит как меня разрывают у нее на глазах.

Я пополз.

На локтях и коленях, по мокрому асфальту. К подъезду. Пятнадцать метров. Голова висела, кровь заливала правый глаз, мир стал наполовину красным. Рюкзака на мне не было, я был налегке, и от этого ползти было легче, но руки скользили по мокрому, и колени упирались в щебень, и каждое движение отдавалось в висок тупым ударом.

Еще слишком далеко. Я полз.

Они шли мимо меня. И в тоже время далеко, чтобы я пока оставался жив. Ноги в ботинках, в тапках, босые, грязные. Поток, который тёк через двор к горящему дому. Они проходили и не видели меня.

Кровь текла с виска и оставляла след на асфальте, тёмную дорожку, которую рано или поздно кто-нибудь из них учует.

Третья банка сверху. Звон. Далеко. Бесполезно.

Интересно, Даша кидает банки, отвлекать жрунов или держать меня в сознании?

Рука подогнулась. Я упал на живот. Лицо в асфальт, во рту песок и грязь. Попытался подняться на локти. Получилось. Пополз дальше.

Дашин голос затих. Или я перестал слышать. Звон в голове стал плотнее, гуще, как вата, которую засунули в уши, и через неё пробивался только гул шагов.

Я полз по тротуару. Впереди — бордюр, газон, и машины, стоящие вдоль дома. Наша парковка. Я был рядом с домом, рядом с подъездом.

Я упёрся плечом в колесо. Машина. Чья-то машина на парковке у нашего дома. Серая, мокрая. Я прижался к ней боком и затих. Между днищем и асфальтом — двадцать сантиметров. Ноги проходили мимо, одна пара за другой. Поток не кончался.

Глаза закрывались. Я знал, что нельзя. Знал, что Даша на пятом этаже смотрит вниз и не видит меня за машинами. Знал, что ледоруб, который отделился от меня в момент взрыва, лежит на асфальте далеко за мной. Знал, что подъезд где-то рядом.

Но голова плыла. Ноги не держали. Висок горел. Кровь текла.

Последнее, что я видел — ноги. Шаркающие, спотыкающиеся, бесконечные. И асфальт, мокрый, холодный, который прижимался к щеке и забирал тепло.

Последнее, что слышал — звон. Дашин голос пропал, банки перестали разбиваться, шаги жрунов слились в отдалений гул.

«Прости, Даша, дальше ты сама.»

Глава 3

Первое, что вернулось — холод.

Асфальт под щекой, мокрый, ледяной, который забирал тепло из кожи, из мышц, из костей. Я лежал на боку, прижавшись к колесу чужой машины, и тело было чужим, тяжёлым, как мешок, который набили мокрым песком и бросили на обочину. Пальцы не чувствовались — ни на руках, ни на ногах. Только сплошной холод, который шёл снизу, от асфальта, сверху, от воздуха, и со всех сторон, от мира, который стал ледяным, пока я лежал без сознания.

Шаги. Много шагов. Мокрое шарканье по асфальту, ровное, бесконечное, как дождь по крыше, который идёт так давно, что перестаёшь его замечать, и он становится частью тишины. Ноги проходили мимо в метре, в полутора. Я видел их сквозь щель между днищем машины и бордюром — узкую, сантиметров двадцать, через которую мир был ногами и асфальтом. Ботинки, тапки, кроссовки, босые ступни. Грязные, мокрые, шаркающие. Они шли и шли, я лежал и смотрел, и каждая пара ног, прошедшая мимо, была жизнью, которую я выигрывал.

Я почувствовал сильную боль. Правый висок. Тупая, горячая, пульсирующая в ритме сердца — удар, пауза, удар, пауза. Каждый из них отдавался в зубы, в глаз, в затылок. Кровь подсохла на щеке, стянула кожу, и когда я попробовал открыть правый глаз — веко склеилось. Корка из крови и пыли, плотная, как клей. Я протёр пальцами — осторожно, мелкими движениями, отдирая корку от ресниц. Больно. Корка треснула, глаз открылся. Мир с правой стороны был мутным, красноватым, как будто смотришь через грязное стекло, залитое вареньем.

Сколько я пролежал? По ощущениям всего несколько минут, если жруны ещё не добрались до меня. Если бы дольше — они бы уже жрали меня. Но они шли мимо, к огню, к дыму, и запах моей крови тонул в запахе гари и бетонной пыли, и это спасало, пока спасало. Скорее всего минут десять, может пятнадцать. Кровь уже успела подсохнуть.

Я начал осматриваться. Медленно, без лишних движений. Шея болела, каждый поворот головы отзывался в виске, и я поворачивал по миллиметру.

Голову повернул влево, к подъезду.

Двор перед нашим домом был полон. Жруны стояли плотно, плечом к плечу, как толпа на остановке в час пик. Десятки. Может сотня. Серые фигуры, мокрые, пыльные, сбившиеся у стены нашего дома и у стены соседнего — того, который взорвался. Облако пыли осело, припорошило всё — машины, асфальт, жрунов, меня. Но дым ещё шёл из окон третьего этажа, густой, чёрный, тяжёлый, оранжевые сполохи мелькали за оконными проёмами, где догорала чья-то кухня, чья-то спальня, чья-то прошлая жизнь. Жрунов тянуло к огню и к звуку, который ещё гудел в обломках — скрип, потрескивание, шорох осыпающейся штукатурки. Они стояли лицом к горящему дому и покачивались, все вместе, как поле ржи на ветру.

Мой подъезд. Между мной и дверью — всего метров пятнадцать. Пятнадцать метров, которые в нормальном мире — десять секунд шагом. Сейчас — бесконечность. И сплошная стена тел. Они стояли прямо у входа, прижимались к стене дома, топтались на тротуаре. Плотно, без просветов, плечо к плечу. Пройти через них — невозможно. Даже если бы я мог встать и бежать, я бы врезался в толпу, и тогда запах живой крови на моём виске, шум и моё движение сделали бы своё дело. Они бы повернулись. Все. Разом.

Я повернул голову вправо, медленно, через боль. УАЗ стоял за дорогой, у забора гаражного кооператива. Зелёный квадратный силуэт в тумане, знакомый, надёжный. Между мной и машиной — проезд, который также был забит. Жруны, которые шли с проспекта, текли через него во двор, и поток не кончался. Добраться до УАЗа означало пробиться через проезд, полный движущихся тел, на четвереньках, с разбитой головой. Через поток, который не остановится и не расступится. Нет.

Машина, у которой я лежал. Серый седан, запертый. Чей-то обычный автомобиль, ничем не примечательный. Я мог бы разбить стекло, залезть внутрь, закрыть двери и переждать. Металл, стекло, замки. Жруны не умеют открывать двери за ручку. Но если хоть один из них услышит звук разбитого стекла, то начнёт бить по машине — остальные подтянутся. Тем более, я останусь с открытой дырой в периметре безопасности на месте разбитого стекла, через которое меня спокойно могут вытащить, ну или начать драть меня прямо там, по кускам. Мазда Ирины Витальевны, разбитая, с вмятинами, стояла в двадцати метрах как напоминание о том, что жруны делают с машинами, которые привлекают внимание. Я просто окажусь в консервной банке, которую будут давить со всех сторон. Целое оставшееся стекло выдержит десять ударов, может двадцать. Потом лопнет. И я буду сидеть внутри, без ледоруба, без выхода, и ждать, пока они вскроют банку.