Алексей Елисеев – Голод 3 (страница 4)

Я сделал первый шаг.

Глава 2

Двадцать метров до тротуара я прошёл за минуту.

Каждый шаг — медленный, тихий, без шарканья. На спине полный рюкзак. В руках два пакета: один с крупами и макаронами, второй с закрутками — огурцы, помидоры, компот, лечо. Соль и сахар в рюкзаке, на дне, под банками. Масло подсолнечное, торчало из бокового кармана. Килограммов двадцать пять на мне. Лямки рюкзака врезались в плечи, пакеты тянули руки вниз, ледоруб болтался на петле у пояса. Обрез даже без патрона все равно взял сразу с собой. Вещь — первой необходимости. На даче дяди Сережи определенно должно быть еще много патронов.

Жрун у мусорных баков стоял на своём месте. Покачивался, голова опущена. Тот же, что утром. Метрах в тридцати левее моего маршрута. Не двигался, не поворачивался. Ветер дул от домов ко мне — правильный ветер, уносящий мой запах назад, к подъезду, а не к нему.

Второй жрун сидел на лавке. Тот же, что вчера. Я его узнал. Руки на коленях, голова свесилась к груди. Может спал, если они вообще спят. Я прошёл мимо него в семи метрах, и он не пошевелился.

Третий и четвёртый — дальше, у парковки и у дальнего подъезда. Силуэты в тумане, нечёткие, размытые. Далеко. Неопасно.

Детская площадка. Качели скрипели на ветру, тихо, мерно. Горка мокрая, с неё капало. Песочница размокла в кашу. Я прошёл мимо, стараясь не наступать на лужи.

Проезд между домами — пусто. Стены с двух сторон, мокрый асфальт, лужи. Тридцать секунд.

Дорога. Пустая. Две полосы, разделительная полоса с выцветшей разметкой. На дальней стороне, у тротуара, перевёрнутый мусорный бак, из него высыпались пакеты и бутылки. Ветер шевелил пакет, тот перекатывался по асфальту с тихим шелестом.

УАЗ стоял у забора, с внешней стороны, рядом с воротами кооператива. Дядя Серёжа не держал его внутри бокса — машина была слишком высокая с тентом, не влезала под притолоку. Он ставил её здесь, на утоптанной площадке между забором и дорогой, и закрывал на замок руля и дверей. Зелёный, квадратный, с брезентовым верхом, широкими колёсами и грязью в протекторе. Машина была старше меня.

Я достал ключи. Брелок с оленем. Вставил в замок водительской двери, повернул.

Руль тонкий, чёрный. Приборная панель — стрелки, тумблеры. Сиденье жёсткое, тканевое, протёртое по краям. На пассажирском — брезентовая сумка, пустая. На заднем сиденье — канистра, двадцатилитровая, пластиковая. Я качнул. Тяжёлая. Полная или почти. Бензин. Дядя Серёжа хранил запас. В баке тоже должно быть — он заправлялся, когда стрелка падала до четверти, военная привычка. Значит, полбака плюс канистра. Литров пятьдесят, может шестьдесят.

Я начал разгружать. Не торопясь, аккуратно разложил припасы внутрь. Обрез оставил под водительским сидением.

Закрыл дверь. Обошёл машину. Проверил колёса — накачаны, протектор глубокий. Запаска на задней двери — на месте, закреплена. Брезентовый тент — натянут, без дыр, завязки на месте. Задний борт закрыт на щеколду.

Я отошёл на шаг и посмотрел вокруг.

Улица за гаражами была пустой. Дорога уходила в обе стороны и растворялась в тумане через сто метров. Ни движения, ни звука. Фонарные столбы стояли вдоль обочины, мёртвые, без света. На одном из них висел рекламный баннер, уже бессмысленный.

У забора кооператива росли кусты — голые ноябрьские ветки, без листьев, мокрые. За кустами — пустырь, потом следующий дом, панельный, такой же, как наш. Окна тёмные. Ни огня, ни движения. Дом стоял, как коробка, из которой вынули содержимое.

На дороге, метрах в семидесяти, стоял жрун. Один. Далёкий, еле различимый в тумане. Стоял посреди проезжей части, лицом в сторону от меня, и не двигался. Как столб. Как памятник самому себе.

Я вернулся к УАЗу, запер дверь, убрал ключи в карман.

Обратно через дорогу, через проезд, во двор.

Вчерашние сумки с припасами лежали на асфальте, метрах в двадцати от подъезда, там же, где мы их бросили, когда бежали от жрунов к Шевроле.

Я присел, быстро проверил содержимое. Все на месте, ничего не испорчено, хоть и потоптано. Повернулся, подхватил все и пошел обратно к УАЗу.

Двор, площадка, проезд, дорога. У машины я разложился быстрее — уже знал, что куда.

Закрыл. Запер.

Обратный путь. Дорога, проезд, двор.

На входе в двор я остановился. Прислушался. Качели скрипели. Туман стоял. Вышел.

Он стоял у детской площадки.

Невысокий, сутулый, в спортивном костюме, босой. Стопы грязные, чёрные. Держался за цепь качелей одной рукой и смотрел в мою сторону. Мутные глаза, приоткрытый рот. Между нами метров семь. Между мной и подъездом — метров двадцать пять. Он стоял не на пути, чуть левее, между качелями и горкой. Но он был новым.

Я посмотрел вверх. Пятый этаж. Окно Дашиной квартиры.

Она стояла у окна, но смотрела не вниз, не на меня. Голова повёрнута вправо, к дальнему краю двора. Она смотрела на что-то за домом, за парковкой, за пределами моего обзора. Банка в руке, но рука опущена. Она не видела ни меня, ни жруна у качелей.

Хорошо. Я обрадовался, что она отвлеклась. Если бы увидела — кинула бы банку. Звон стекла, шурупы по асфальту, и двор снова ожил бы, и каждый жрун в радиусе двухсот метров повернулся бы сюда. А мне нужна была тишина. Две минуты тишины и двадцать пять метров до двери. Разберусь с ним сам, если потребуется. Ледоруб висел на поясе.

Я пошёл. Прямо, ровно, не ускоряясь. Шаг, шаг, шаг. Подошвы на мокрый асфальт, мягко. Ледоруб уже в руке.

Жрун у качелей отпустил цепь. Качели качнулись, цепь скрипнула. Он сделал шаг в мою сторону. Медленный, шаркающий, босой. Потом второй. Шёл не прямо ко мне, а по дуге, наискосок, как будто ноги не помнили, как ходить по прямой.

Двадцать метров до подъезда. Пятнадцать. Он подходил, расстояние сокращалось, но медленно, его дуга была длиннее моей прямой.

Десять метров. Пять. Дверь. Ручка, рывок, петля скрипнула, я протиснулся внутрь, тихо захлопнул.

Через пять секунд в дверь ударили. Один раз. Ладонью, глухо. Потом ещё раз. Слабо. Он стоял за дверью и бил, потому что запах, шум и движение были здесь. Бил минуту, может полторы. Потом перестал.

Я стоял в тёмном подъезде и дышал. Сердце колотилось, но тише, чем в прошлый раз. Ладони мокрые, но не трясутся. Справился. Без выстрела, без банки, без крика, даже без того, чтобы запачкать руки. Прошёл мимо. Или стоило его убить? Тогда жрунов стало бы меньше, и последующие ходки с припасами, которых я в голове насчитал как минимум пять, прикинув объём и содержимое кучек с провиантом, могли бы стать безопаснее. Могли бы. Но улица это не закрытая территория с забором, где выйдя и убив четырех жрунов, сразу становишься королем территории. Жруны могли приходить и уходить. И если из окна я видел трех жрунов, то спустившись мог столкнуться с десятью. Так с что, уход от жруна без потерь и рисков казался мне наилучшим событием.

Поднялся на второй этаж. Открыл квартиру. Вошёл.

Сел на стул. Второй рейс — сделан. Вчерашние рюкзаки — спасены. В машине теперь первая и одна треть второй кучки. Аптечка, вода, фонари, спички, ножи. Тушёнка, крупы, макароны, закрутки, соль, сахар, масло. Половина канистры бензина и полный бак.

Я решил передохнуть.

Шаги на лестнице. Лёгкие, тихие. Даша спускалась с пятого. Через минуту дверь открылась.

— Я следила за тобой, — сказала она. — Всё тихо?

— Всё тихо, — подтвердил я. — Один жрун на обратном пути попался. Но я смог пройти мимо.

— Ой. Я его не видела. Смотрела на ту сторону, за парковкой кто-то двигался, хотела понять — жрун или человек.

— Жрун?

— Не знаю. Он ушел в туман.

Я сделал еще две ходки для припасов из кучи номер два.

Даша вернулась на пятый этаж. Мы уже не обсуждали план — каждый знал свою часть. Она поднимается, я спускаюсь, иду, возвращаюсь, ухожу снова. Механизм, который работал.

Двор, жруны. Я прошёл мимо, как тень. Они не двинулись. Ветер правильный, от домов ко мне. Проезд, дорога, УАЗ. Разгрузил.

Третья кучка. Последняя. Я надеялся справиться за две ходки.

Меня мучал один вопрос, кошачий корм. Брать его с собой или нет? На дачах обычно обитают обитают коты. Стоит ли мне начинать их кормить? А если да, то что потом с ними делать?

Вопрос был из разряда тех, чтобы забить голову мыслями, пока тело делало трудную работу.

Последняя часть припасов номер три. Это грело мне душу изнутри.

Я пошёл по двору к подъезду. Детская площадка слева, качели скрипели. Парковка справа, машины мокрые. Жруны на своих местах.

До подъезда оставалось метров двадцать, когда произошло то, что я точно не ожидал.

Взрыв.

Удар прошёл через землю, через подошвы, через кости ног, вверх по позвоночнику и врезался в затылок. Земля дёрнулась, как будто кто-то рванул ковёр из-под ног. Я качнулся вправо, выставил руку, и в эту секунду пришёл звук.

Грохот. Тяжёлый, оглушающий, такой, от которого воздух становится твёрдым. Дом рядом с нашим стоявший слева — панельная пятиэтажка, близнец нашего дома — выплюнул из себя облако белого и серого. Третий этаж. Окна вылетели одновременно, стекло разлетелось блестящей россыпью, а за ним — куски штукатурки, обломки рамы, кирпич, тряпки, что-то горящее. Панель стены треснула от окна до крыши, трещина пошла зигзагом, и из неё посыпался бетон, мелкий, как щебень, и крупный, как кулаки.

Газ. Квартира на третьем этаже, конфорка, которую никто не выключил. Несколько дней газ сочился в закрытое пространство, копился, заполнял комнату за комнатой. При достаточной концентрации газ может воспламениться от статического электричества. Синтетические шторы, ковёр, одежда на стуле — любая синтетика копит статику. Жрун, стоящий у окна мог тереть штору о батарею, микроразряд. В обычной жизни это ничего не значит. В квартире, набитой газом под потолок — искра. И квартира стала бомбой.