Алексей Елисеев – Голод 3 (страница 3)

Четыре близко стоящих жруна во дворе. Четыре — это не сорок. Четыре — это довольно неплохо в настоящих реалиях. Один человек, тихо, без крика, без выстрелов, может пройти мимо них.

Но вчера я уже выходил тихо, и кошка закричала, Даша вскрикнула, и всё полетело к чёрту. Вчера — вдвоём. Сегодня — один.Сегодня Даша не пойдёт со мной. Точно не в первую ходку. Меняю план действий.

Мысль оформилась до того, как я её обдумал. Чёткая, простая, холодная. Вчера она взяла кошку в сумку, и кошка заорала. Она вскрикнула от царапины, и жруны пошли на крик. Источником провала была она. Не по злому умыслу, не от глупости — от решений, которые она принимала сама, без меня, и которые ломали мой план. Кошка — её решение. Крик — её реакция. Две точки, в которых её воля столкнулась с моим планом, и мой план проиграл.

Если она останется в квартире, она может снова что-то решить. Выйти за мной. Открыть окно. Позвать. Сидеть и ждать — не её сильная сторона. Она действует, даже когда действовать не нужно, даже когда лучшее действие — неподвижность.

Если она будет занята — конкретной задачей, на другом этаже, вдалеке от двора, — она будет отвлекаться на процесс. Руки будут заняты — голова не лезет туда, где она не нужна.

Рис на плите тихо булькал. Я снял кастрюлю, разложил по двум тарелкам. Ложку соли в каждую, перемешал. Горячая еда. Простая, но горячая. Тепло изнутри, от которого тело просыпалось и соглашалось двигаться.

Я вернулся в комнату. Даша проснулась — сидела на кровати, ноги на полу, волосы смяты, глаза припухшие. Смотрела на меня. На тарелку с рисом в моих руках.

— Я иду один, — сразу начал я. Поставил тарелку перед ней.

— Нет, я пойду с тобой. Тебе нужна помощь. Я не буду сидеть без дела.

— Вчера мы пошли вместе и потеряли всё, чуть не погибли. Сегодня я иду один, тихо. Забираю брошенные припасы со двора и несу первую порцию в гараж. Ты страхуешь с пятого этажа.

— Страхую как?

Я сел на стул. Она ела рис, медленно, ложку за ложкой, и слушала. Я объяснил.

Квартира Даши на пятом этаже, окна выходят на двор. С пятого этажа она видит весь двор — парковку, тротуар, проезд между домами, мусорные баки, детскую площадку. Видит, где стоят жруны, куда они двигаются, и видит меня. Если жрун пойдёт ко мне, а я не замечу — она должна отвлечь его. Увести в другую сторону.

Звуком.

— Каким звуком?

— Банками.

Я встал и прошёл на кухню. Открыл шкаф. В нижнем ящике стояли пустые стеклянные банки — из-под закруток, литровые и полулитровые. Мамины, которые она копила годами, потому что «пригодятся». Пригодились. Я достал несколько штук. Поставил на стол. Стекло звякнуло о стекло, тихо.

— Берём банку. Кидаем внутрь горсть гвоздей, шурупов, монет — что угодно мелкое и металлическое. Бросаем с пятого этажа. Стекло бьётся о асфальт, железо звенит, россыпь звуков, которая идёт далеко. Жрун слышит и поворачивает к месту падения. Пока он идёт к разбитой банке, я прохожу мимо.

Даша подошла к столу. Взяла банку, повертела в руках. Полулитровая, с резьбой, чистая. Посмотрела внутрь, как смотрят в пустой стакан, и поставила обратно.

— Сколько нужно?

— Штук пять-шесть. На всякий случай. Если повезёт — пройду тихо и банки не нужны.

— А если не повезёт?

— Тогда ты кидаешь банку в противоположную сторону от меня. Жрун идёт на звон. Я прохожу.

Она кивнула.

— Звучит логично.

Мы начали готовить банки. Я высыпал на стол содержимое жестянки с монетами, пуговицами и шурупами. Жестянка из-под чая, старая, с облупившейся картинкой — я хранил в ней мелочь, которую лень было нести в банкомат, и шурупы, которые находил на полу и клал «потом закручу».

Потом не пришло. Пришло другое.

Отобрал шурупы и монеты. Разложил по банкам — в каждую горсть, грамм пятьдесят, чтобы звенело, но банка оставалась лёгкой для броска с пятого этажа. Монеты — десятки и пятёрки, тяжёлые, хорошо звенят о стекло и об асфальт. Шурупы — мелкие, три-четыре сантиметра, они дадут россыпь звуков при падении, когда банка разобьётся и содержимое разлетится по асфальту. Звон стекла плюс звон металла плюс стук шурупов — секунды три-четыре непрерывного шума, достаточно, чтобы жрун повернулся и пошёл.

Я тряхнул одну банку. Тихо, над столом, чтобы проверить звук. Звякнуло — глухо, приглушённо, монеты стукнулись о стекло. Нормально. Когда банка разобьётся об асфальт — будет в десять раз громче.

Шесть банок. Четыре полулитровые, две литровые. Литровые — тяжелее, летят дальше, бьются громче. Полулитровые — легче, проще бросить точно. Я уложил их в пакет, укутав тряпками, чтобы не стукались друг о друга по дороге на пятый этаж. Пакет Даша понесёт наверх.

— Кидай подальше от меня, — сказал я. — Если я иду к гаражам — кидай к мусорным бакам, или к детской площадке, или к дальнему углу парковки. Чем дальше от моего маршрута, тем лучше. Не кидай рядом со мной — жрун пойдёт на звон и окажется у меня за спиной.

— Я поняла.

— И не кричи мне. Не зови, не предупреждай голосом. Голос — это звук, а звук — это они. Если нужно привлечь моё внимание — помаши рукой. Я буду смотреть вверх, на твоё окно, время от времени. Если не смотрю — кидай банку так, чтобы она упала в моём поле зрения, но далеко от меня. Я услышу звон, подниму глаза, увижу тебя.

— А если их будет много? Если на тебя пойдут все, которые сейчас во дворе? Их много.

— Кидай подряд. Одну туда, вторую сюда. Разводи их в стороны, как пастух разводит стадо. Если не поможет — я вернусь в подъезд, и мы попробуем позже. Не геройствуй, не высовывайся из окна с криком. Банки, только банки.

Она слушала и запоминала. Ни вопросов про «а вдруг», ни возражений, ни «может лучше вместе». Задача, инструкция, последовательность. Она принимала это так же, как принимала правила в первый день — молча, точно, без торга. Я думаю, после вчерашнего, она точно справится без самодеятельности.

Я разложил вторую порцию припасов сумку. Тушёнка — шесть банок, по четыреста граммов каждая, два с половиной кило в сумме. Крупа — два пакета, рис и гречка, по килограмму. Макароны — пачка, пятьсот граммов. Сахар — полпачки, триста граммов. Соль — пачка, целая, килограмм. Масло — бутылка растительного, литр. Это пойдёт в машину, если я до неё доберусь, должен добраться. Плюс забрать вчерашние вещи во дворе. Один рейс — отнести своё до машины, второй — подобрать вчерашнее, дотащить. Минут двадцать, если всё будет тихо. Двадцать минут между выходом из подъезда и возвращением.

Двадцать минут, в которые я буду один во дворе с жрунами, с ледорубом и пустым обрезом, а Даша будет на пятом этаже с шестью банками и ожиданиями.

Я посмотрел на Дашу.

— Поднимаешься на пятый. Открываешь свою квартиру. Подходишь к окну. Смотришь во двор. Когда увидишь, что я вышел из подъезда — начинаешь следить за мной и за ними. Банки на подоконнике, наготове. Всё ясно?

Она кивнула. Посмотрела на меня.

— Будь осторожен, — сказала она.

— Буду.

Мы вышли из квартиры. Подъезд — полумрак, тишина, сырость и что-то старое, подъездное, что было здесь всегда и переживёт всех. На площадке второго этажа бурый след от тела дяди Виталика, который я тащил к мусоропроводу. Подсох, потемнел, превратился в корку на линолеуме. Через месяц станет пылью.

Даша пошла наверх, придерживая пакет с банками обеими руками, прижав к груди, чтобы не звякнули. Я слышал её шаги — лёгкие, тихие, у стены, на краю ступеней. Так я учил её ходить в первые дни, и она запомнила, и теперь ходила так всегда, даже когда не нужно. Третий этаж — шаги. Четвёртый — шаги тише. Пятый — звук ключа в замке, тихий щелчок, дверь открылась и закрылась. Она на месте.

Я пошёл вниз.

Первый этаж. Площадка. Почтовые ящики — ряд металлических дверец, некоторые открыты, некоторые закрыты, в одном торчит газета, мокрая, пожелтевшая. Входная дверь подъезда — металлическая, с окошком, с ручкой, с замком, который не работал без электричества. Я прижал ухо к металлу.

За дверью — тишина. Далёкий скрип качелей на детской площадке — цепь о крюк, тонкий, ритмичный, мирный звук из прошлой жизни, когда качели скрипели потому, что на них качались дети, а не потому, что ветер качал пустые сиденья. Шагов нет. Шарканья нет. Жруны стояли далеко от подъезда, я видел это из окна. Если ничего не изменилось за последние пять минут — путь свободен.

Я взялся за ручку двери. Холодный металл, знакомая шершавость. Потянул. Дверь подалась с хрустом, петля скрипнула — тихо, коротко, скрип ушёл в двор и растворился в тумане, как камень в воде.

Я открыл дверь на ширину тела и шагнул наружу.

Холод. Мокрый воздух, который тут же облепил лицо, руки, каждый открытый участок кожи. Туман — белёсый, густой, пахнущий сыростью и чем-то ещё, тем фоновым гнили, который стал постоянным, как шум дождя. Я дышал им пятый день, и каждый вдох менял что-то внутри, медленно, клетка за клеткой, и я не знал что, и не хотел знать.

Я стоял у подъезда и смотрел на двор. Мир перед глазами, серый, мокрый, тихий. Слева — парковка, машины, разбитая Мазда, красная, избитая, с дырой в лобовом. Справа — газон, мокрый, жёлтый, детская площадка, качели на цепях, которые тихо скрипели. Впереди — тротуар, проезд между домами, за ним дорога, за дорогой гаражи, там на улице стоит припаркованный УАЗ.

Я поднял глаза. Пятый этаж, третье окно слева. Дашина квартира. В окне — силуэт, тёмный, неподвижный. Даша стояла у окна и смотрела вниз, на меня. Я не видел её лица, только контур — голова, плечи, руки на подоконнике. Банки рядом, наготове.