Алексей Елисеев – Голод 3 (страница 2)

Вой ударил по двору, как кулак. Пронзительный, высокий, с переливами — вверх-вниз, вверх-вниз, — оглушительный, наглый, живой. Сирена орала так, как будто машину угоняли, резали на части и поджигали одновременно. Звук заполнил двор, отразился от стен домов, ушёл в туман и вернулся обратно, усиленный эхом и тишиной вокруг. В мёртвом мире, где неделю не было ни одного громкого звука, кроме моих выстрелов и Дашиных криков, сирена Мазды звучала как сигнал тревоги с того света.

Спасибо, Ирина Витальевна.

Жруны замерли.

Все разом. Как по команде. Руки, которые секунду назад колотили по «Шевроле», повисли в воздухе. Головы повернулись. Медленно, всем корпусом — к красной Мазде, которая выла и выла, мигая аварийками, оранжевыми вспышками в тумане. Аварийки работали — отдельная цепь, отдельный предохранитель, и теперь Мазда стояла и мигала, и выла, и в тумане это выглядело как маяк, который зовёт корабли на скалы.

Потом они пошли. Один за другим, отлепляясь от «Шевроле» и двигаясь к Мазде. Сначала ближние — те, что стояли с нашей стороны. Развернулись и зашаркали по мокрому асфальту, к красному силуэту, к звуку, который бил по их мёртвым мозгам сильнее, чем два живых тела на крыше. Потом дальние. Потом те, что стояли у капота. «Шевроле» перестал раскачиваться. Последний, который пытался строить лестницу из тел, — соскользнул с чужого плеча и пошёл за остальными, шаркая, покачиваясь, как пьяный, которого позвали в бар.

Через двадцать секунд вокруг машины не осталось никого.

Они стояли вокруг Мазды. Пятнадцать, двадцать — я не считал. Обступили её, как обступали «Шевроле», и начали бить. Ладони по капоту, по дверям, по стёклам. Сирена взвыла ещё громче — каждый удар перезапускал цикл, и она орала, и они били, и она орала. Стекло треснуло. Ещё удар — посыпалось, мелкое, со звоном, который утонул в вое. Сирена продолжала орать, и из тумана подтягивались новые фигуры, медленные, серые, идущие на звук, как мотыльки на свет.

— Сейчас, — скомандовал я. — Быстро.

Я сполз с крыши «Шевроле». Осторожно, на животе, ноги свесил с края. Ноги коснулись капота — скользкий, мокрый металл. Спрыгнул на асфальт. Колени подогнулись от удара, но я удержался. Даша спустилась за мной

Подъезд. Пятнадцать метров. Мы побежали. Тихо, насколько это возможно, когда бежишь по асфальту в ботинках, с обрезом и ледорубом. Сирена Мазды перекрывала наши шаги, голоса, перекрывала наше дыхание, перекрывала всё. Пятнадцать метров, которые днём раньше я прошёл бы за десять секунд, сейчас растянулись в бесконечность, потому что каждый шаг мог быть последним, если кто-то из жрунов обернётся и увидит, что добыча убегает.

Никто не обернулся. Сирена держала их, как магнит держит железные опилки.

Дверь подъезда. Я дёрнул ручку. Открылась. Мы влетели внутрь.

Подъезд. Темнота. Тишина после сирены, которая билась снаружи, за дверью, за стенами, приглушённая, далёкая, но живая. Лестница. Я повернулся и занялся закрытием двери, толкнув Дашу в сторону квартиры, тут она мне не нужна. Через две минуты я уже быстро поднимался вверх по ступеням, перешагивая через две, ноги болели, но несли. Даша ждала в прихожей с открытой дверью. Я зашёл, закрыл за собой.

Сирена. Через стены, через окно, через бетон и обивку — сирена Мазды доносилась сюда, приглушённая, далёкая, но живая. Она выла и выла, и жруны стояли вокруг неё и били, и она выла от ударов, и они били снова. Цикл, который я спроектировал на крыше чужой машины, работал.

Я прислонился спиной к двери. Сполз на пол. Ноги не держали. Руки тряслись, мелко, и я не мог остановить дрожь, и не пытался, потому что дрожь — это тело, которое сбрасывает адреналин, и мешать ему — хуже. Обрез лежал на коленях, тёплый, пустой, бесполезный. Ледоруб положил на пол, рядом, рукояткой к руке. Привычка.

Даша стояла у стены напротив. Смотрела на меня. Дышала тяжело, рот открыт, грудь ходила ходуном, она прижимал а руку к плечу.

— Промой руку и приложи к ней что-то чистое, — сказал я, показав в сторону ванной.

Она кивнула и пошла туда.

Сирена за окном продолжала выть. Тише, чем минуту назад. Может аккумулятор садился. Может жруны разбили динамик. Может мне казалось, и звук был тот же, просто уши привыкли, и мозг отодвинул его на задний план, как отодвигают шум холодильника, к которому привык.

Я сидел на полу, спиной к двери, и дышал. Мы были живы. Мы были дома. Припасы лежали во дворе, пустой УАЗ ждал своего часа. Кошка бегала где-то в тумане. Мазда орала.

Бусины в кармане пульсировали. Оранжевая и зелёная, рядом, в одном пакетике. Два маленьких сердца, которые стучали в ритме моего.

Сирена замолкла. Резко, на полуноте, как обрывают предложение. Аккумулятор сел или провод оборвался, или динамик разбили окончательно. Тишина вернулась в квартиру, плотная, ватная, и в ней я слышал только своё дыхание и далёкое шарканье ног по асфальту двора через приоткрытое окно. Шарканье удалялось — они расходились, медленно, бессмысленно, потому что звук кончился, и держать их было нечем.

Даша вышла из ванной, прижимая царапину маленьким полотенцем. Она села на кровать, подтянула колени. Посмотрела на меня.

— Прости меня. Что теперь делать? — спросила она.

Я закрыл глаза. За веками было темно и тихо, и мир на секунду стал маленьким и простым — темнота, дыхание, тишина.

— Завтра попробуем снова.

***

Утро пришло без звука.

Я открыл глаза и не понял как уснул. Серый свет сочился через газету на окне, тусклый, ровный, без направления — ноябрьское утро, которое не знает, где солнце, и не хочет знать. Я не мог определить время — ноябрь, туман, разницы между семью утра и десятью утра почти нет. Часы показали восемь тридцать семь.

Я сел. Спина ныла, каждый позвонок отдельно, как клавиши расстроенного пианино. Шея не поворачивалась — заклинило от того, что спал сидя, привалившись к стене, в неудобной позе, которую тело выбрало, когда усталость победила и сознание отключилось.

Даша спала на кровати, на боку, лицом к стене. Раненая рука поверх одеяла, полотенце сползло, и я видел царапину — длинную, красную, припухшую, но чистую, без гноя, без воспаления. Дыхание ровное. Она спала по-настоящему, я видел по тому, как подёргивалось веко, быстрые движения под закрытыми глазами, фаза сна, которую не подделать. Ей снилось что-то.

Я встал и прошёл на кухню. Босые ноги по холодному линолеуму, каждый шаг — укол холода от пяток вверх. Зажёг конфорку — газ пошёл с тихим шипением, пламя низкое, синее, с жёлтыми кончиками.

Поставил кастрюлю с водой, бросил горсть риса. Пока вода грелась, подошёл к окну. Отодвинул газету на сантиметр. Ровно настолько, чтобы видеть двор, и не настолько, чтобы кто-то снаружи увидел движение в окне.

Двор.

Туман стоял, но жиже, чем вчера. Видимость метров двадцать, может двадцать пять. Силуэты домов напротив проступали через молоко, как фотография, которую проявляют в ванночке. Парковка — машины на своих местах, мокрые, серые, знакомые.

Мазда Ирины Витальевны стояла с разбитым лобовым стеклом, вмятинами на капоте и оторванным зеркалом. Они потрудились над ней ночью. Красная краска содрана до металла на водительской двери, царапины глубокие, в несколько слоёв так, как скребли ногтями по металлу часами. Лобовое — паутина трещин с дырой посередине, через которую торчало что-то, может рука, может ветка. Аварийки не мигали — аккумулятор мёртв окончательно. Мазда стояла мёртвая, избитая, как боксёр после двенадцати раундов, и мне стало жаль её, глупо и не к месту, как бывает жаль вещи, которые спасли тебе жизнь и заплатили за это.

Жрунов во дворе я насчитал штук тридцать, близко стоящих к траектории моего пути — всего четыре. Неплохо. Все остальные успели разбрестись.

Один стоял у мусорных баков, покачивался. Мужчина, в рабочей куртке, сапогах. Лицом к бакам, спиной ко мне. Покачивался ровно, как маятник, и руки свисали, и голова была опущена, и он мог стоять так до вечера, до завтра, до следующей недели.

Второй стоял у лавки у подъезда. Как пенсионер, который вышел подышать утренним воздухом. Куртка, шапка, ботинки. Обычный человек у лавки, если не смотреть на лицо, на жёлтые глаза, на рот, из которого свисала нитка слюны.

Третий медленно шёл вдоль дома, вдоль стены, касаясь её плечом. Шёл и касался, как слепой, который ведёт рукой по стене, чтобы не потерять направление. Женщина, в пальто, волосы распущенные, мокрые. Шла и шла, и стена направляла её, и она дойдёт до угла, и упрётся, и повернёт, и пойдёт вдоль следующей стены, и так по кругу, по периметру дома, бесконечно.

Четвёртый — у края парковки, мог бы быть столбом, или деревом, или мусорным контейнером. Но стоял, и покачивался, и столбы не покачиваются.

Четверо, но по факту — тридцать. Вчера была толпа. Разбрелись за ночь, разошлись по дворам, подъездам, переулкам. Крик и сирена стянули их к нам, а когда звук кончился — они ушли на следующий. Жруны не запоминают место. Они идут на звук и запах, а когда источник пропадает — уходят к новому. Как вода, которая стекает к низшей точке, а когда дырку затыкают — растекается обратно.

Наши брошенные вещи лежали на асфальте нетронутыми. Мокрые, грязные, но целые. Жруны не интересуются вещами. Вещи не пахнут живым, не издают звуков, не двигаются. Для жрунов рюкзак — камень, пакет — лист, коробка — часть асфальта. Если всё не потоптано окончательно, то всё можно будет спасти. Аптечки были собраны в пластиковые контейнеры, которые должны были защитить бьющиеся лекарства.