Алексей Елисеев – Голод 3 (страница 1)
Арон Родович
Голод 3
Глава 1
Остался один патрон.
Машина качалась. Ритмично, тяжело, с железным стоном рессор, которые не рассчитаны на то, чтобы пятнадцать мёртвых тел раскачивали кузов из стороны в сторону. Жрунов было уже штук пятнадцать, может больше, я перестал считать, когда туман выплюнул очередную тройку, и они влились в толпу вокруг «Шевроле», как ручьи в реку. Руки, если это ещё можно было назвать руками, хватались за бампер, за крылья, за дверные ручки. Кто-то бил остатками ладоней в стекло, что рождало глухие удары, от которых по кузову шла вибрация. Кто-то навалился на капот, и металл прогибался с протяжным стоном, как жесть под ногой.
Крыша под нами была скользкой. Холодный металл, намокший от тумана и от влаги, которая оседала на всём, добавляла дополнительную опасность, держаться было сложно. Я чувствовал холод через джинсы, через куртку, через всё, что было на мне. Он шёл снизу, от машины, и сверху, от воздуха, и со всех сторон, от тумана, который обволакивал и не отпускал.
Даша сидела рядом, справа, прижавшись ко мне плечом. Колени к груди, руки обхватывают ноги, раненое предплечье чуть подрагивает. Лицо бледное, губы сжаты, глаза красные от ветра и от того, что она не моргала, ведь если моргнуть — значит на секунду не видеть, а не видеть — значит не знать, что происходит и упустить возможную опасность. Она дрожала. Мелко, всем телом, ее дрожь передавалась мне через плечо, которым она прижималась.
Я сидел на крыше и думал.
Один патрон. Либо я, либо Даша, либо следующий жрун, который подберётся слишком близко, и, чтобы не решать между мной и девушкой, я просто выстрелю в него, оставив меня и её перед лицом смерти на равных. Умереть растерзанными во дворе собственного дома. Ещё и получив от судьбы второй шанс. Отличный расклад. Похоже, я — любимчик удачи. Долгая мучительная смерть или быстрая, тут как повезёт.
Я сидел и ждал, понимал — они не уйдут. Жруны не теряют интерес, не устают, не отвлекаются. Они будут стоять, пока цель на месте. Мы можем просидеть здесь час, два, пять, к вечеру их будет тридцать, к утру пятьдесят, и машина либо перевернётся, либо они залезут друг на друга, сделают живую лестницу и достанут нас с крыши. Я видел, как один уже пытался — навалился на другого, упёрся коленом в чужое плечо, и второй не сбросил его, потому что сбрасывать — это мысль и действие, а решений они не принимают. Живая лестница из мёртвых тел. Пока не получилось, первый соскользнул, но он попробует снова, и другие попробуют, и рано или поздно кто-то окажется достаточно высоко.
Нужно что-то, что уведёт их. Сдаваться так быстро я не собирался. Бусины грели мой карман, но рисковать и глотать их, насильно удерживая внутри, надеясь, что во время смерти организм не отторгнет их, и всё сработает как в прошлый раз — я не мог. Рисковать не хотелось. Значит нужно включать голову.
Звук. Жруны идут на звук. Громкий, резкий, продолжительный. Выстрел работает на секунду — хлопок и тишина. Им нужен источник, который звучит долго, который тянет, который громче нас и дальше нас. Что-то, что будет кричать за нас, пока мы молчим и бежим.
Я начал осматриваться. Двор. Парковка.
Машины. Десяток легковых, пара внедорожников, фургон. Мокрые, серые, мёртвые, как и всё в этом дворе. Стояли в ряд, каждая на своём месте, как стояли в нормальном мире, когда хозяева парковали их вечером и шли домой ужинать. Ключи в карманах, брелки на полках, стаканчики в подстаканниках.
Мысль пришла целиком, как вспышка. Я повернул голову влево. Через три машины от «Шевроле», ближе к подъезду, стояла Мазда. Ярко-красная, даже в тумане красная, как пожарная машина. Машина Ирины Витальевны, которая каждую весну устраивала скандал во дворе, потому что дети играли в мяч рядом с её парковочным местом. Она стояла у окна и кричала: «Если хоть одна царапина — я вызову полицию!» И ставила машину на сигнализацию каждый раз. Каждый божий раз, даже если уходила на пять минут в магазин за хлебом. Пик-пик, фары мигнули, замки щёлкнули. Ритуал.
Я вспомнил, как два раза за последний год слышал, как Мазда орала во дворе. Ночью, в три часа, пронзительный вой сирены, от которого просыпался весь дом. Я тогда выглядывал в окно и видел, как Ирина Витальевна выбегает к машине в халате и тапках, размахивая брелком. А на капоте сидит кошка. Обычная дворовая кошка, серая или рыжая, которая запрыгнула на тёплый после поездки капот и устроилась спать. Датчик удара улавливал прыжок, сигнализация выла, кошка убегала в кусты, а более смелые оставались сидеть на капоте, пока хозяйка собственноручно их не скидывала с него. Каждый раз Ирина Витальевна стояла на холоде в тапках и материлась, и голос у неё был такой, что сигнализация звучала тише.
Два раза. Обычные кошки. Обычный датчик удара. Обычная дешёвая сигнализация, которая орёт от прыжка кошки на капот.
Выстрел — это не кошка. Это удар, от которого сигнализация будет выть, пока не сядет аккумулятор. Минуту, две, пять, может десять. Непрерывный, пронзительный вой, который перекроет любой другой звук во дворе. Нужно рискнуть.
Жруны пойдут на вой. Все. Сирена громче моего голоса, громче Дашиного крика, громче всего, что мы можем издать. Они развернутся и пойдут к красной Мазде, будут стоять вокруг неё и бить по кузову, а сирена будет выть от каждого удара, и они будут бить снова, и цикл замкнётся, пока аккумулятор не сдохнет. А мы слезем с «Шевроле» и побежим.
Один шанс. Один патрон. Если сигнализация не сработает — я потратил последний выстрел впустую. И тогда у нас не останется ничего.
Четыре дня без подзарядки. Сигнализация жрёт меньше, чем стартер. Автономный модуль, отдельная батарея. У дешёвых — встроенный аккумулятор на неделю. У нормальных — на месяц. Ирина Витальевна любила свою машину. Она не поставила бы дешёвую. Она ставила сигнализацию как другие люди ставят сейфы — с верой, что это защитит от всего.
«Пожалуйста, Ирина Витальевна. Пусть ваша паранойя спасёт мне жизнь.»
Я посмотрел на Дашу. Она сидела рядом, колени к груди, руки обхватывают ноги, раненное предплечье чуть подрагивает. Лицо бледное, губы сжаты. Она смотрела на меня и ждала. В её глазах была паника и ожидание решения, которое она доверяла мне, потому что больше некому.
— Видишь красную Мазду? — я указал на машину.
Она повернула голову. Посмотрела через двор, мимо голов жрунов, которые качались внизу, мимо тумана, в котором красный силуэт Мазды был единственным ярким пятном. Кивнула.
— Я выстрелю в неё. Если повезёт — сигнализация заорёт и они уйдут к ней. Когда уйдут — слезаем и бежим к подъезду.
— А если не сработает?
— Тогда у нас останется только один путь.
Она посмотрела на обрез. Потом на Мазду. Потом на толпу вокруг машины. Потом на меня. Кивнула.
— Стреляй, — она прикрыла уши ладонями.
Я лёг на крышу, на живот. Металл холодный, мокрый. Рёбра упёрлись в ребро жёсткости крыши, твёрдое, острое, давило. Вытянул обрез перед собой, обеими руками. Локти на крыше, запястья на весу. Мазда стояла метрах в двенадцати — далековато для обреза. Но мне не нужно было попасть в точку. Мне нужно было попасть в машину. В борт, в дверь, в крыло — куда угодно, лишь бы удар прошёл по металлу и дошёл до датчика.
Между мной и Маздой стояли жруны, у борта «Шевроле». Головы покачивались, плечи сутулые, руки свисали. Хоть бы не помешали. Хоть бы ни один не встал между стволом и Маздой.
Я прицелился. Борт Мазды, водительская дверь. Красная, яркая. Самая большая мишень, которую я мог попросить. Задержал дыхание. Руки — на месте, локти упёрты, обрез неподвижен. Палец лёг на спусковой крючок. Металл тёплый от моих рук.
Один патрон. Одна попытка. Если промажу — ничего не изменится, кроме того, что у меня не останется даже иллюзии оружия. Если попаду и сигнализация мертва — то же самое. Если попаду и сигнализация жива — мы бежим, и останемся в живых, а не лежим растерзанные на асфальте.
Выдох. Полвыдоха. Пауза. Сейчас.
Выстрел.
Грохот ударил по ушам, по черепу, по зубам. Обрез дёрнулся, запястья прострелило болью, отдача толкнула в плечо. Облачко порохового дыма, едкое, мгновенное, сдутое ветром. Звук выстрела ушёл через двор, отразился от стен домов, вернулся, и ещё раз, и ещё, и эхо перекатывалось между панельными коробками, пока не затихло.
Тишина. Секунда.
Ничего.
Сердце ухнуло вниз, в живот, и осталось там, тяжёлое, холодное. Не сработало. Аккумулятор сдох, датчик не среагировал, сигнализация мертва, как всё остальное в этом городе. Я потратил патрон. Я убил нас. Последний шанс, единственный план, и я лежал на мокрой крыше с пустым обрезом и слушал тишину, которая была приговором.
Даша смотрела на меня. Руки опущены от ушей, глаза широкие. В них я прочитал то, что не хотел читать. Она поняла. Поняла, что не сработало. Поняла, что патронов больше нет. Поняла, что мы на крыше, и под нами пятнадцать жрунов, до подъезда пятнадцать метров, и между нами и подъездом — они.
Вторая секунда. Тишина стояла и давила сверху, как потолок, который опускается.
Третья.
Мазда завыла.
Звук пришёл с задержкой — модуль обработал сигнал, проверил датчик, выждал стандартную паузу, прогнал диагностику, убедился, что удар был реальным, и включил сирену. Три секунды. Три секунды, которые длились вечность, в которые я успел умереть и воскреснуть.