Алексей Егоров – Рим. Аристократия и культура (страница 3)

Спецификой римской аристократии был ее «государственный» характер. Она концентрировалась вокруг государственных органов, государственной власти и государственной службы. Состоящий примерно из 300 человек сенат (450–500 при Сулле и около 900 при Цезаре) реально управлялся примерно 25–30 сенаторами высшего ранга, консулярами и цензориями[26]. Согласно установившейся в науке дефиниции 27

М. Гельцера, именно членов этих семей и принято считать римской аристократией, нобилитетом[27]. Как и в любой аристократии мира, древность и происхождение рода, семейные связи, конкретный статус на данный момент, всевозможные клиентские отношения и богатство имели огромное значение для общего положения рода, однако главным критерием для последнего были занимаемые магистратуры и ранг в сенате.

Профессиональный политик в Риме был весьма занятым человеком. Во-первых, он должен был пройти ряд должностей и стать квестором, претором и консулом, а иногда еще и народным трибуном и цензором. Все эти должности были выборными, а потому предыдущий год, как правило, уходил на предвыборную кампанию. После претуры и консульства обычно следовали магистратуры в провинциях, пропретура и проконсульство, и таким образом путь от квестора до консула занимал минимум 10–12 лет. Это количество лет растет, если человек занимал консульство (равно как и любую другую магистратуру)[28] несколько раз. Во-первых, деятельность политика как магистрата сочеталась с деятельностью сенатора, каковым (при нормальных условиях) человек становился примерно в момент получения квестуры и оставался до самой смерти. После прохождения cursus (при Сулле консульский возраст составлял 43 года) человек входил в правящую элиту сената. Как показывает изучение политической истории I века до н. э., основной груз политических решений лежал на «молодых» консулярах, занимавших должность консула последние 10–15 лет[29].

Наконец, Рим много воевал, а войны занимали значительную часть времени римских политиков. До достижения квестуры молодой римлянин должен был два-три года, а часто и больше, служить в армии, позже он мог привлекаться в качестве легата или консультанта. Квинт Серторий почти непрерывно служил в армии с 105 по 90 г. до н. э., только в 90 г. до н. э. он получил квестуру, однако и потом его деятельность в основном была связана с военными должностями[30]. Сулла, став квестором в 107 г. до н. э., прослужил в качестве легата до 100 г. до н. э., а затем был легатом в Союзнической войне в 90–88 гг. до н. э., после чего он уже сохранял военную власть до самой смерти, будучи проконсулом и диктатором[31].

Помпей Магн имел особые военные полномочия в 83–81, 77–70 гг. до н. э., а затем уже в 67–62 и 54–48 гг. до н. э.[32] Наконец, большие войны типа Ганнибаловой (218–201 гг. до н. э.) или Союзнической (90–88 гг. до н. э.) требовали мобилизации всех способных офицеров и генералов. Добавим еще судебные процессы, зачастую с политической подоплекой, и можно представить, насколько насыщенной была жизнь римского политика.

Таким образом, реальный otium был возможен только в старости по окончании политической деятельности. Р Тальберт отмечает наличие «сенатской отставки» при принципате, наступавшей примерно в 60 лет[33], этот же возраст был временем окончания военной службы. Обычно принципат лишь узаконивал обычаи республики, и, можно сказать, что этот возраст существовал уже тогда. «Отставка» никоим образом не была обязательной. Кв. Фабий Максим Веррукоз, фактически возглавлявший римский сенат в войне с Ганнибалом, консул 233, 228, 215, 214 и 209 гг. до н. э., вероятно, дожил почти до 70 лет и оставался на своем посту до самой смерти. Марий умер в 70 лет и стал консулом в 7-й раз буквально за месяц до смерти. Помпей, Красс, Цицерон и Цезарь погибли примерно на 60-летнем рубеже, но их смерть была насильственной. Были и более значительные долгожители. Марк Порций Катон прожил 85 лет, стал персонажем трактата Цицерона «О старости» и до конца дней оставался действующим политиком; П. Сервилий Ватия Исаврийский, консул 79 г. до н. э., умер в 44 г. до н. э., дожив до 90-летнего возраста[34]; согласно Диону Кассию, консул 92 г. до н. э. М. Перперна Вентон дожил до 98 лет (Dio, XLI, 14). Можно сказать, что в республиканском Риме не было бывших политиков. Не стал им и Октавиан Август, попросивший отставку на последнем, 76-м году жизни, но так ее и не получивший (Suet. Aug., 97–98).

Итак, римляне, имевшие вкус к литературному творчеству, могли заняться им либо в старости, либо во время вынужденного досуга, вызванного перипетиями политической борьбы (примером может быть П. Рутилий Руф, жертва сфабрикованного в 92 г. до н. э. процесса, написавший свой труд в изгнании). До I века до н. э. такие ситуации были редки. Впрочем, превращение обычного отдыха в цивилизацию otium могло произойти лишь в особых условиях, которые возникли примерно на рубеже III–II вв. до н. э.

Первым условием стало создание Империи. Самнитские и Пиррова войны привели к покорению Италии и созданию Римско-Италийского союза, Пунические войны сделали Рим мировой державой с интересами во всех частях Средиземноморья (Испании, Греции, Македонии, Африке). Следующим этапом стали войны II века. К 40-30-м гг. II века Рим стал территориальной державой, владевшей большей частью Испании, Северной Африкой, Македонией, Грецией, западной частью Малой Азии. Завоевания продолжились в I веке — походы Помпея расширили восточные границы Империи до Евфрата, а завоевания Цезаря дали ей Галлию и безопасность на севере. Завершением этих войн стали войны Августа.

Превращение Рима из Италийского союза в огромную сверхдержаву повлекло за собой множество перемен. Рассматривать этот процесс в рамках данного очерка было бы просто нереально, и нас интересует лишь то, что привело к развитию культуры, образования и цивилизации otium. Появление провинций вызвало так называемую «экономику ограбления»[35]. Уже первые войны привели к небывалому притоку денег и других материальных ценностей (Liv., XXXIII, 37; XXXIV, 46; XXXVII, 59; Plut. Aem., 32–33), а примерно с 70-х гг. до н. э. начался переход к рабовладельческой экономике. Некоторое время завоевания приносили прибыль всему гражданскому коллективу Рима, однако наибольшую выгоду извлекала именно римская знать.

Рассказы о «честной бедности» римских аристократов, вероятно, стоит отнести к области исторической мифологии[36], однако фактом остается то, что и патрицианская знать V–IV вв. до н. э., и новая патрицианско-плебейская nobilitas IV–III вв. до н. э. была «нищей» по сравнению со своими потомками, жившими во II и особенно в I веке до н. э.

Уже в конце II века в Риме появляется могущественная земельная и денежная олигархия, сосредоточившая в своих руках большую часть национального богатства. После Суллы процесс вошел в последнюю стадию, когда несколько десятков аристократических семей почти полностью контролировали не только государственную власть, но и экономику сверхдержавы. У аристократии возникли те материальные ресурсы, которые могли не только освободить целые поколения нобилей от заботы о «хлебе насущном», но и обеспечить все их потребности, связанные с культурной жизнью и нарождающейся «индустрией развлечения».

Другим фактором были новые отношения с греческим миром и перемены в области идеологии и культуры. После Пирровой войны (282–272 гг. до н. э.) начинается новая эпоха, когда очаги греческой культуры попадают под власть Рима. Первыми стали полисы юга Италии. Пунические войны закрепили господство Рима в Сицилии, в 40-30-е гг. II века до н. э. под власть новой сверхдержавы попали Греция, Македония и Пер-гам, а I век до н. э. стал временем остатков эллинистического мира, империи Селевкидов (63 год до н. э.) и царства Птолемеев (30 г. до н. э.).

В новых греко-римских отношениях было немало темных сторон[37]: жестокие грабежи, опустошавшие целые области (Эпир в 168 г. до н. э.), разрушение греческих культурных центров (Сиракузы, Коринф), постоянный грабеж и вывоз предметов искусства, наглое и презрительное поведение римских завоевателей и ответная реакция греческих подданных. Тем не менее для многих из них римское завоевание было «наименьшим злом». При всех минусах их положения, греческим подданным и даже рабам было лучше, чем другим подданным и рабам Рима. Многие греческие города оставались civitates liberae, «свободными общинами», а в Риме появилось много греков, ораторов, философов и поэтов. Почти все педагоги, актеры, музыканты и врачи были греками, а греческие рабы и либерты играли видную роль в «рабской элите». Парадоксально, но язык покоренных греков становится вторым «аристократическим» языком римлян, а римские рабовладельцы, презирающие современных им «грекулов» впадают в грекоманию, вызывавшую смех у самих греков и негодование римских консерваторов. «Вторая интеллигенция» начинает создавать свою литературу — литературу Ливия Андроника, Гнея Невия, Квинта Энния, Теренция и Плавта.

Наконец, все эти процессы произвели переворот в мировоззрении римской элиты. Возникает тяга к греческому образованию и философии, римляне все больше учатся у греческих педагогов, а в римские традиционные ценности все больше входят греческие понятия. Видимо, именно в это время и зарождается философия otium. Полисные ценности уже не удовлетворяли римскую интеллектуальную элиту, которой надо было жить в новой реальности — реальности огромной сверхдержавы и начинающегося кризиса.