Алексей Егоров – Рим. Аристократия и культура (страница 5)

Известным ключом к пониманию этой миссии можно считать его собственное высказывание о другом выдающемся ученом, Теренции Варроне: «…нас, бывших чужими в своем городе и блуждавших наподобие иноплеменников, твои сочинения как бы привели домой, чтобы мы могли наконец узнать, кто мы и где мы. Ты раскрыл нам время существования нашей отчизны, описал времена, порядок богослужений, обязанности жрецов, ты объяснил государственный строй и военную организацию, местонахождение стран и отдельных пунктов, истолковал названия, причины божественных и человеческих деяний, осветил произведения наших поэтов и вообще латинскую литературу и латинский язык… также и в философии во многих отделах ты положил почин, достаточный для того, чтобы учить нас.» (Cic. De Acad., I, 3, 9).

Варрон просвещал римлян в области так называемых antiquitates — малоизвестных фактов древней истории и других аспектов, изучаемых современной археологией или этнографией, а также права, филологии, языкознания, теории государства и философии. Цицерон также взял на себя миссию просветителя.

Две основные области были особенно тесно связаны с политикой — это теория государства и права и теория ораторского искусства. Первые трактаты «О государстве» и «О законах» были посвящены государству, позже Цицерон вернулся к этой теме в трактате «Об обязанностях». Известную общую формулу он выводит в трактате «О государстве». «Поскольку римляне ставят государство превыше всего, то их главная добродетель — доблесть (virtus) — направлена на служение общему благу» (Cic. De re p., 48 I, I–II, 2). «Но доблесть, — продолжает Цицерон, — зиждется всецело на том, что она находит себе применение, а ее важнейшее применение — управление государством…» (Cic. De re p., II, 2). Эти трактаты должны были разъяснить римлянам, может быть, то, что их идеологи ставили превыше всего — сущность государства, соотношение государства и гражданина и обязанности граждан. В диалоге «О государстве» оратор дает исторический экскурс, впрочем, акцентируя внимание не на событиях, а на истории государственных институтов, как это, в сущности, делает и Аристотель.

В трактате «О законах» (52 г. до н. э.) Цицерон развивает теоретическую основу другой главной науки римлян — правоведения. «Закон, — пишет оратор, — есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что нужно совершать», причем этот высший закон возник еще до появления государства и писаных законов. Это основная связь между богами и людьми, высший разум, природный естественный уклад, связавший божеское и человеческое (Cic. De leg., I, 6, 18–23).

Не менее важной задачей является объяснение, что есть римское государство. В целом Цицерон продолжает развивать теорию Полибия о Риме как о государстве «смешанного строя» и наполняет ее знанием римской конкретики, причем интересно, что критики Полибия[40] практически не переносят свои замечания на его римского последователя. Впрочем, и Цицерона можно назвать сторонником этой схемы лишь с известными оговорками. В двух книгах трактата «О законах» он дает подробный анализ римской конституции и конкретный разбор функций комиций, сената и магистратов (Ibid., III, 3, 6–7, 17). Рим Цицерона — это сенатская республика с определенной демократической основой и сильной магистратской властью, близкая к идеалу умеренных консерваторов, Сципиона Африканского и Катона. Цицерон предложил немало реформ: в их числе были расширение круга оптиматов (Cic. Pro Sest., 45, 96–48, 101), реформа судов (Cic. Verr., II, 13, 37–38), расширение допуска к власти всех достойных людей, независимо от происхождения и, наконец, идея princeps civitatis — сильного лидера, стоящего на страже республики.

Как и Катон, Цицерон считал политическую деятельность высшим долгом римлянина и единственным занятием для себя лично. В этом плане он мало отличался от своих современников. Впрочем, определенные изменения в понимание политической деятельности он все же внес. Большинство представителей римской элиты продолжали ставить на первое место военные достижения. Нельзя сказать, что Цицерон недооценивал роль военных и войны в истории Рима: в речи «За Мурену» он пытается доказать своему оппоненту Сервию Сульпицию Руфу превосходство военной профессии, впрочем, подчеркивая, что он имеет в виду не истину, а мнение большинства избирателей (Tua vero nobilitas Ser. Sulpici tametsi summa est tamen hominibus litteratis et historicis est notior, populi vero et suffragatoribus obscurior) (Cic. Pro Mur., 8, 16).

Похоже, что сам Цицерон не разделял это мнение и, возможно, был первым, кто поставил на повестку дня вопрос о равнозначности гражданской политики.

Гражданская политика теснейшим образом связана с главным занятием Цицерона, ораторским искусством, и теперь он переходит к этому последнему. В представлении Цицерона красноречие становится самым полезным искусством политика, ведущим направлением культуры и ее основой, а также основой цивилизации otium. Формулируются и требования к идеальному оратору, который должен быть человеком энциклопедических знаний, прежде всего знающим право, политику, философию и историю и вместе с тем человеком, обладающим огромным опытом публичных выступлений. Идеальный оратор — это, разумеется, эталон «высокого искусства», однако определенное наличие этих качеств требовалось от рядовых сенаторов, политиков и судей. Возможно, Цицерон еще не полностью осознавал, насколько актуальными были его положения: наряду с отставными офицерами и генералами, составлявшими большинство сената, все больше и больше требовались образованные гражданские политики и управленцы, что стало серьезным фактором во времена августовского принципата.

Сам Цицерон был глубоко образованным человеком, и примечательно, что его подготовка к политической карьере, которую он описывает в «Бруте» (Cic. Brut., 88, 303 — 40, 311)[41], в основном состоит из занятий правом, философией и техникой речи. Настаивая на этом в своих «ораторских диалогах», он тем самым по сути дела утверждает греческую идею σχολή, когда римский otium, предназначенный для отдыха и как бы переосмысления пережитого, превращается в набор образовательных программ.

Именно эта тенденция прослеживается в «философском блоке», основные философские сочинения которого посвящены все той же миссии просвещения: «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «Учение академиков», «О природе богов». Цицерона часто упрекают за отсутствие собственного учения и эклектизм в философии[42], однако главной задачей оратора становится не исследование и создание своей концепции, а просвещение. Цицерон, кстати, всегда имевший свою позицию в любом споре, знакомит читателя не только с теми учениями, которые он разделяет, но и с теми, которым (например, эпикурейство) он явно не сочувствует, а его труды можно сопоставить не с «Феноменологией духа» Гегеля, а с его «Лекциями по истории философии».

Философия имеет и практический смысл, и можно сказать, что оратор соединил греческое понимание «науки наук» с римской идеей «полезной науки», которая вместе с правоведением и ораторским искусством необходима для воспитания молодого поколения и преодоления кризиса. Убедил ли Цицерон в этом современников и потомков, или же они, подобно его оппоненту Гортензию, считали, что занятия философией «новы для римлян», которые «были мудры еще с незапамятных времен» и «прекрасно обходились» без этой науки (Cic. Hort., 5–7)? Наверное, мнения разделились, но Цицерон сделал все возможное для внесения философии в реестр римского образования.

При всем преобладании общественного интереса неизбежно должен был присутствовать и личный интерес. Это видно в некоторых диалогах («Катон, или О старости», «Лелий, или О дружбе» или даже более общий диалог «Брут» (Cic. Brut., 88, 301–106, 328)) и нескольких сочинениях, посвященных конкретным людям (например, «Похвала Катону» и «Похвала Порции»). Наконец, несомненно личностным выражением философии otium стало эпистолярное творчество, создателем которого тоже, вероятно, стал Цицерон[43]. Тема писем тоже достаточно сложна — одни видели в них подлинную духовную исповедь знаменитого оратора, для других это была подборка, рассчитанная на создание определенного образа; часто подчеркивается, что в «Письмах» Цицерон сказал то, что он не мог сказать в речах[44]. Все это верно лишь отчасти: Цицерон, несомненно, расширял возможность постороннего проникновения в его жизнь и представил себя дома, в кругу семьи, друзей и закулисных интриг. Есть все основания считать, что он прекрасно осознавал, что его переписку будут читать другие люди, а потому хотя мы и наблюдаем подлинного Цицерона, но мы видим его таким, каким он стремился себя изобразить. Распахнув двери своего дома, оратор вводит в него нас, но ведет экскурсию так, как хотел бы он сам, создавая впечатление полной открытости.

Говоря о римской биографии, С. Г. Кнабе отмечает три этапа развития образа героя биографии. На первом этапе (примерно до второй-третьей четвертей I века до н. э.) исторический деятель воспринимался лишь как совокупность поступков, а его личность виделась лишь в контексте общества и государства[45]. На втором этапе «тождество уступает место единству», когда человек выделяется из общины, но рассматривается с точки зрения ее интересов[46]. На третьем этапе, о котором мы скажем позже, единство уступает место разрыву[47].