Алексей Егоров – Рим. Аристократия и культура (страница 6)

Цицерон был подлинным создателем философии otium и ее крупнейшим представителем. Его исходными позициями были приоритет служения res publica и политической деятельности по отношению к любой другой, включая интеллектуальную, которая тоже воспринималась как форма общественной деятельности[48]. Новый этап наступил с началом принципата, а, возможно, и с последним периодом гражданских войн. Эта тема звучит уже у Саллюстия. «Меня самого, подобно многим, — пишет историк, — охватило стремление к государственной деятельности, и у меня здесь было много огорчений. Ибо вместо совестливости, воздержанности, доблести процветали наглость, подкупы, алчность… И вот, когда мой дух успокоился после многих несчастий и испытаний, и я решил прожить остаток жизни вдали от государственных дел, у меня не было намерения проводить свой добрый досуг, предаваясь лености и праздности» (Sall. Cat., 3, 5; 4, 1–2). Саллюстий указывает, что не принадлежит ни к «одной из сторон, существовавших в государстве» (Ibid., 4, 2). Можно поставить под вопрос самооценку Саллюстия, явно несовместимую с данными о его коррупционной деятельности на посту наместника Нумидии (Dio, XLII, 9, 2), однако дело было в том, что самые разные государственные деятели не могли не разочароваться в реальной политической деятельности, превратившейся в кровавую борьбу за власть.

Уже при Августе начались перемены. Значение сената и знати было велико. Сенат оставался органом знати, основой управленческого аппарата и символом республики. Принцепс предпринимал реальные попытки биологической и материальной регенерации знати[49]. Декларируя полновластие сената и его dignitas et splendor («достоинство и блеск») (Suet. Aug., 35), Август забирал главное — его реальные возможности. Сенат становился «карманным парламентом», управляемым волей всемогущего принцепса.

На это «мягкое наступление» сенат отвечал тем же «мягким сопротивлением». Постоянно подчеркивая лояльность императору и сотрудничая с его выдвиженцами, сенаторы протестуют. Протест, отстранение от политики и государственной деятельности, непосещение сената (Suet. Aug., 50), штрафы за непосещение сената. Не всегда этот абсентеизм носил четко осознанный характер. Сенаторы ощущали все большую ненужность. Более того, «неучастие» становится нормой и основой идеологии сенаторов-стоиков и большинства сената (Tac. Hist., IV, 10). Как писал Тацит: «На одной стороне было состоявшее из честных людей большинство, на другой — располагающее властью меньшинство» (Ibid.), а политическая активность становится уделом последних[50].

Сложное «взаимодействие» сменилось открытой враждой и подавлением. Террор второй половины правления Тиберия сменился террором и экзальтацией власти при Калигуле, некоторым спадом репрессий при Клавдии и возобновлением террористической политики при Нероне (54–68 гг.). Это был полный разрыв между человеком и res publica, тем более что последняя отождествляется теперь с Калигулой или Нероном. Меняется содержание политической деятельности — это не только участие в работе нового императорского сената, но и участие в придворной жизни в компании с императорскими либертами и фаворитами. Террор был не единственным способом наступления императора на сенат. Не менее опасным для сената было создание новых имперских управленческих структур, взявших новый старт при Клавдии и расширившихся при Веспасиане. Имперские канцелярии, префекты центральных служб и провинциальные финансовые и другие прокураторы успешно брали на себя функции, прежде выполняемые сенаторами. Если террор подавлял сенатскую элиту, то аппарат оставлял ее «без работы».

Процесс разрыва между государственной жизнью и цивилизацией otium происходит именно в это время. Несмотря на экзальтацию императорской власти и придворные интриги, время Юлиев-Клавдиев и отчасти Флавиев можно считать эпохой «римской» и «республиканской» монархии, когда империя сохраняла римско-италийский характер, а слово «республиканский» следует понимать не в смысле ограничения монархической власти, но в смысле сохранения черт республиканского Рима, его идеологии и ментальности. Во главе империи стояла римская аристократия, уже смешавшаяся с италийской и провинциальной элитами, италики составляли основу армии и бюрократии, а культура была пронизана римской символикой.

Все это означало сохранение той цивилизации otium, которая возникла во времена Цицерона. Сохраняется и даже расширяется образование, что также способствовало процессу роста индивидуализма. Как пишет Г. С. Кнабе, человек «оценивается отныне не столько по своему общественному положению или по официальному признанию, сколько по тому содержанию личности, которое оставалось за вычетом этого поведения и этого признания. Основой оценки и самооценки человека теперь становится именно такой «остаток», неведомый эпохе Сципионов и лишь угадывавшийся в облике некоторых современников Цицерона»[51]. Философия otium, тесно связанная с эпохой республики, начинает противостоять новой эпохе, а otium становится способом бегства от реальности, средством компенсации того, что происходит в действительной жизни, а иногда и средством протеста. В целом досуг увеличивается, а число пользующихся им «творческих» и «нетворческих» людей становится больше. Эпоха Августа дала не только Вергилия, Горация и Овидия, но и общую моду на поэзию, продлившуюся до времен Нерона; время Сенеки Старшего и Квинтиллиана вводит моду на риторику, после некоторого упадка при Юлиях-Клавдиях усиливается интерес к историописанию.

Весьма примечательны жанровые перемены. Быть может, главным из них был упадок красноречия, отмеченный как Тацитом, так и Квинтиллианом (Quint., X, 1, 129), что выразилось в общей формализации, обеднении тематики, а главное — в уходе того живого содержания, на котором выросло искусство Цицерона. «Красноречие — питомец своеволия», — писал Тацит (Tac. De orat., 28), и в этом же диалоге ставит свой суровый диагноз: «Кто же не знает, что и красноречие, и другие искусства пришли в упадок и растеряли былую славу не из-за оскудения в дарованиях, а вследствие забвения древних нравов» (Ibid., 32). «Основой же древнего красноречия была не ремесленная изощренность оратора, а общественная ответственность человека, преданного интересам государства» (Ibid.).

Иной была судьба правоведения. Особенно важное для государства, оно было монополизировано императором, который передал его в руки профессионалов. При Августе появились первые юристы, не связанные с сенатом и сенаторами — Требаций Теста, Альфен Вар, Антистий Лабеон и Атей Капитон. Одним из последних юристов старой формации был консул-суффект 30 г. н. э. и проконсул Сирии в 45 г. Г. Кассий Лонгин, сосланный в ссылку Нероном (Tac. Ann., XVI, 7–9). Так или иначе, право уходило из цивилизации otium.

Напротив, историография оставалась в ее рамках, хотя и здесь произошли перемены. Особую роль играла политическая цензура, разделившая историографию на две части: придворная, восхвалявшая принципат и ныне правящего принцепса (Веллей Патеркул, Валерий Максим и другие), и остальная, не обязательно только подпольная и оппозиционная, но все больше отходящая от сотрудничества с властью. Основная историография оставалась в рамках философии otium. К этой категории можно отнести и самого Тита Ливия, объединившего республиканскую традицию римской истории и создавшего основу «римского мифа», который соединяет в себе традицию республикамской историографии с новым имперским сознанием. Примечательно, что наряду с Ливием выдвигается и греческая историография (Диодор, Дионисий Галикарнасский, Николай Дамасский и другие), впрочем, уже выходящая за пределы философии otium, которая скорее уходила в подпольные памфлеты или написанные post factum труды, ставшие позже источниками Тацита[52].

Подобно тому как Цицерон был символом предыдущего периода, символом нового этапа стал другой выдающийся мыслитель и публицист Л. Анней Сенека. Между Сенекой и Цицероном действительно много общего. Оба были «новыми людьми» в римской политической элите, принадлежа, однако, к той части общества, которая имела очень неплохую политическую перспективу. Цицерон относился к имевшей римское гражданство муниципальной знати, массовое выдвижение которой произойдет чуть позже, при Цезаре и Августе; Сенека происходил из Кордубы, одной из самых романизированных общин Испании, и был выходцем из испанской провинциальной элиты, «золотой век» которой наступит при Флавиях и Траяне. Несмотря на то что оба были в некотором роде пионерами в римской политике, сами они пришли не на пустое место — Цицерон был связан родственными и дружескими узами с такими людьми, как Марий, М. Эмилий Скавр и Кв. Муций Сцевола Авгур[53], Сенека был сыном Сенеки-ритора, что позволило ему очень быстро войти в самые высшие круги римского общества. Оба сделали блестящую карьеру, а временами в их руках находилась судьба римской державы. Оба были политически активными людьми, потерпели политический крах и трагически погибли — Цицерон принял смерть от центурионов Марка Антония, Сенека — от преторианцев Нерона.

При всем различии, типологически сходны были и их политические взгляды. Оба заигрывали с монархической властью — Цицерон, желая обеспечить поддержку ею республиканских институтов, Сенека — пытаясь сформировать образ идеального монарха, правящего на благо общества[54]. Конечно, во времена Сенеки быть республиканцем было попросту невозможно, и воспитатель Нерона был слишком реалистом, чтобы думать о реставрации республики, однако его идея монарха, несомненно, основана на весьма трансформированных республиканских ценностях[55]. Конечно, Сенека подвергал сомнению национальную и социальную исключительность римлян, утверждал, что люди равны по природе и даже рабы являются людьми и товарищами перед судьбой и роком (Sen. Ad Luc., 47, 1–2; 10)[56], однако и Цицерон был едва ли не первым римским мыслителем, который пришел к идее об ответственности римлян за судьбы провинциалов и видел в провинциях области, населенные людьми, а не просто стратегически важные территории[57]. Впрочем, и отношение Сенеки к рабам было весьма далеко от настоящего аболиционизма.