Алексей Ефимов – Аз воздам (страница 6)

Шутов пьет вино. Он смотрит на Свету.

Он хочет ее трахнуть. Он хочет трахнуть всех, брать всё, а тех, кто ему мешает, он уничтожает, не мучаясь угрызениями совести.

Девять лет назад он убил Нику. Ее больше нет.

А он есть.

Вдох…

Выдох…

Потные пальцы – на рукояти ножа.

Вдох…

Мгновенное движение руки, блеск стали, жало вонзается в сонную артерию, в мягкую плоть, и теплая струя крови бьет ей в лицо, ослепляя.

Визжит Света.

Визжит ее подруга.

«Это тебе за Ангарск, – произносит Ника, чувствуя вкус крови на губах. – Помнишь несговорчивого аудитора?»

Теряя сознание, он узнает ее.

Шокированные терминаторы бросаются на нее сзади, заламывая руки и укладывая грудью на стол, а она смеется сквозь боль и слизывает с губ кровь Шутова. Все люди разные, а их кровь одинакова на вкус. Это значит, что и люди одинаковы, что бы они по этому поводу не думали.

Терминаторы сильные и глупые. Навалившись на нее вдвоем, они лишают себя шанса спасти шефа.

Шутов падает лицом в тарелку с греческим салатом.

В следующее мгновение Света пытается зажать рану, из которой хлещет кровь, но Ника знает, что она не сможет. Через минуту он умрет.

Довольна ли Ника Корнева? Получила ли то, что хотела? Понял ли ее Шутов, прежде чем потерял сознание?

Она открывает глаза.

Шутов пьет вино и общается со Светой. Он снова жив, не истекает кровью – но вкус этой крови до сих пор на ее губах. Губы пересохли. Она облизывает их.

Медленно соскользнув с рукояти ножа, пальцы закрывают сумочку. Нет, Игорь Шутов, я не убью тебя сейчас, это было бы слишком дешево в сравнении с тем, что ты сделал. Нужен другой путь, долгий, но такой, чтобы в конце я почувствовала то, что хочу почувствовать, а ты был уничтожен так, чтобы знал это больше одной минуты. Быстрая смерть – слишком легкий исход для тебя и много лет в тюрьме – для меня, то есть я буду в проигрыше. А как же те двое, что тоже мне должны? Нет, Шутов, я сыграю вдолгую и время для меня не препятствие. Я готова на все. Нет страшнее того, кто готов на все и кому плевать на свою жизнь. Улыбайся, Игорь Шутов. Ты только что избежал быстрой смерти – что бы ты сказал по этому поводу, если бы узнал? Может, ты тоже не боишься смерти, сумев выжить в девяностых, когда убийство было лучшим способом решения проблем? Нет, ты боишься, иначе не стал бы окружать себя клонами-терминаторами и ездить в бронированной машине, зная, тем не менее, что если захотят убить, то убьют. Так что у нас с тобой разные ставки: у тебя – всё, у меня – ничего.

Ника Ермолова делает глоток вина и улыбается никому не адресованной улыбкой, радуясь, что не ударила Шутова ножом в шею.

Май – хорошее время для новых планов.

Всему свое время. Время плакать и время смеяться. Время любить и время ненавидеть. Время рождаться и время умирать.

Ты был прав, неведомый древний мудрец.

Я подожду. А пока выпью вина.

Вы недовольны, мои демоны? Требуете сатисфакции? Я дам вам ее сегодня ночью. Найду какую-нибудь грязную дыру в этом городе, найду в ней какого-нибудь ублюдка и сделаю ему что-нибудь плохое за то, что он ублюдок. Это успокоит вас на несколько дней, а затем я придумаю что-нибудь еще. Дети Игоря Шутова, рожденные от спермы насильников, вы девять лет со мной. Чтобы избавиться от вас, нужно бросить вам мяса ваших отцов, всех троих. Сожрете их и сдохнете.

Хороший план?

Отличный.

Осталось воплотить его в жизнь.

4. Хлыст

– Ну что, приступим? Хватит гонять чаи. – Залив порцию водки в рот и забросив следом докторскую колбасу, один из кавалеров, крупный, пузатый, потрепанный, в несвежих джинсах и в растянутой черной майке, небритый да немытый, с жилистыми руками и желтыми нестрижеными ногтями – одним словом, классика жанра – медленно расстегнул ширинку, не вставая с табурета.

Второй кавалер, маленький, кривенький, плешивый, в засаленной рубашке в красно-черную клетку, молча ухмыльнулся, глядя на Нику пьяными глазками из-под редких бровей.

Ника знала сценарий. Она ставила по нему пьесы много раз, умело подбирая локации и актеров, и вот-вот ожидалась кульминация, катарсис Ники Корневой, кормление монстров, кусающих ее изнутри в нетерпении.

Локация что надо.

Убитая захламленная однушка, не знавшая ремонта и уборки в течение многих лет, прокуренная и пропитая, в хрущевке на границе частного сектора на окраине Иркутска, в неблагоприятном районе Ново-Ленино. На кухне – накрытый изрезанной клеенкой стол с нехитрой снедью в виде початой бутылки водки, серого хлеба, шпротов и докторской; три табурета; тусклый свет загаженной мухами лампы без абажура; желтый от времени советский холодильник «Бирюса», газовая плита под слоем жира в сантиметр, – здесь живет Витя, тот самый кривенький в черно-красной рубахе, а его друг даже не представился, невежливый он однако, и Ника назвала его про себя Вонючкой, так как от него разило грязным телом, гнилыми зубами и перегаром. Он хмур, с закрученной пружиной агрессии. Все как она любит. На ловца и зверь бежит. Закинув удочку в баре в квартале отсюда (много косметики, мини-юбка, колготки в сеточку, туфли на шпильках, томный распутный взгляд), она выловила пару мерзких рыбин, чтобы скормить их монстрам.

– Отсосешь? – Вонючка вынул свой вялый орган, вонь от которого Ника почувствовала на расстоянии. Во рту у нее стоял водочно-колбасный привкус, в ноздрях – запах Вонючки.

– Не хочешь подмыться? – Она знала что сказать для повышения градуса агрессии.

– Чистюля, что ли? – Встав с табурета, Вонючка спустил джинсы до колен. – Соси давай. Зачем пришла? Водку жрать на халяву?

Его кривенький друг в рубашке в красно-черную клетку жевал докторскую, поддерживающе ухмыляясь.

– Сунь член в водку для дезинфекции, – посоветовал он.

Ника сидела на табурете, спиной ко входу, с сумочкой через плечо, и смотрела на кухонный нож на столе. Нож ближе к Вите, чем к ней, и нужно это учитывать в сценарии драмы. В ее сумочке – еще один нож, тот, что вчера едва не вонзила Шутову в сонную артерию. Главный реквизит спектакля. Давай, Вонючка, давай, тряси удом, закручивай туже спираль агрессии – то, что мне надо.

– Лучше суну ей в рот, – буркнул Вонючка. – Пусть чистит.

Он подошел к ней почти вплотную, со спущенными ниже колен джинсами, и Ника знала, что он сделает дальше, и что она сделает.

В этот момент в дверь позвонили.

В сценарии этого не было.

– О! Кореши! – обрадовался Вонючка. – Открой, – сказал он красно-черному. – Видишь, я занят.

Бросив взгляд на Нику, кривенький вышел из кухни.

– Давай соси, че смотришь. – Пружина скручивались. – Кореши в очереди за мной. Хочешь гэнг-бэнг, а? Пробовала?

Положив руку ей на затылок, тяжелую, требующую, он надавил, а она не поддалась.

– Ты че? – Рука давила на затылок. – Целка, что ли? Член не видела?

На кухню вошли трое: Витя и двое вновь прибывших. Ника не видела их, только слышала.

– Сука, сосать не хочет, – сказал Вонючка на публику. – А жрать и пить дайте ей.

– У тебя хер страшный, – сказал кто-то. – А у меня красивый. – Еще один кореш встал рядом, сняв черные спортивные штаны.

Вонючка вновь надавил Нике на затылок:

– Ну!

Скинув его руку, она встала с табурета:

– Я, пожалуй, пойду, спасибо за компанию.

В ту же секунду ее схватили сзади, жадно вцепившись в груди сквозь хлопок майки, а Вонючка взял ее пятерней прямо за лицо, грубыми жесткими пальцами:

– Брезгуешь, падла?

Справа от нее стояла заплывшая жиром мужская туша со спущенными штанами и сломанными в молодости ушами, и она поняла, что невидимый режиссер где-то там, внизу, решил повысить ставки. Это не ее сценарий, она не знает развязку.

Четвертый кореш стоял поодаль, эдакий бывший интеллигент – в очках и без остатков интеллекта в глазах – и смотрел почти испуганно на происходящее, прикладываясь для смелости к банке крепкого дешевого пива.

Пора.

Смахнув с лица руку Вонючки, Ника ударила затылком того, кто держал ее сзади. Хрясть! – Сломанный нос.

Тушу – ногой в пах.