Алексей Ефимов – Аз воздам (страница 7)

Вонючку – ребром ладони в кадык.

– Сука! – Туша выругался, скривившись, но не выбыл из строя. Как был, со спущенными штанами, он всей своей массой бросился на Нику, наваливаясь на нее, сбивая с ног, воняя потом и перегаром, и она поняла, что сейчас будет новый Ангарск, здесь, на кухне.

Падая, она ударилась затылком о стену.

Вспыхнула сверхновая, а затем Туша упал на нее сверху и прижал к полу.

– Держите ей ноги, мать вашу! – скомандовал он. – Сука, а!

Рванув, он порвал майку Ники от шеи до живота.

Бюстгальтера под майкой не было.

Чьи-то руки держали ей ноги, а она не оказывала сопротивления. Стены, потолок, она, Туша – все вращалось как желтые звезды на картине Ван Гога, и из живота к горлу катилась волна тошноты.

Повернув голову на бок, чтобы не захлебнуться, она содрогнулась и выпустила наружу густой фонтан рвоты.

– Мать твою! – Выругался Туша и выпрямился, отряхивая руку. – Шлюха сраная!

Щёлк – магнитный замок на сумочке. Нож в руке.

Не будет второго Ангарска.

– Сука! – Туша бьет ее наотмашь по лицу и вновь наваливается на нее, воняя потом и перегаром.

Вшик! – Нож входит в левый бок Туши, мягко, как в сливочное масло, и Туша не сразу понимает, что случилось.

Следующий удар – в руку, чтоб понял. Вшик! – в бицепс.

Туша всхрюкивает как-то негромко, глухо.

Ника не успела нанести третий удар. Туша сел, потом решил встать, глядя с удивлением на кровь и дыру в белой майке, но встать не смог. Завалился на бок, в дверной проем между кухней и коридором, там и остался.

Ноги Ники отпустили.

Нужно было быстро встать, но быстро не получилось. Ее вновь вырвало на полпути.

Поднявшись, она бросила взгляд на стол.

Вонючка ее опередил. Схватил нож со стола.

– Ты его порезала! – Острие смотрело на Нику, а член Вонючки – в пол. Она видела изумление и бешенство в пьяных глазах.

– Да. И мне это нравится, – сказала она. – Хочешь совет?

Вонючка не ответил.

– Бросай нож и вызывай скорую, иначе твой друг умрет, – продолжила Ника. – Как думаешь, я не превысила пределы необходимой самообороны?

Она взяла нож обратным хватом. На лезвии сохла кровь Туши.

– Че стоишь? Ищи перо! – скомандовал Вонючка Вите. – Порежем сучку.

– Сань, не тронь ее, а, – сказал Витя. – Глянь, как нож держит. Профи.

– Звони в скорую, – прибавил он, обращаясь к бывшему интеллигенту.

– Отставить, сука, звонки! – пьяно рыкнул Саня. – Сдохнет так сдохнет, не я его резал. Ссыте, да?

С этими словами он сделал шаг к Нике.

– Звони в скорую, – сказала она бывшему интеллигенту. – Не слушай его.

Вонючка бросился вперед, размахивая ножом как саблей, и – вшик! бум! – через секунду врезался в стену с распоротым левым предплечьем.

Кажется, он не сразу почувствовал боль.

Выругавшись и развернувшись, он удивленно – как до него Туша – уставился на рану, а после перевел взгляд на Нику:

– Ты кто, сука, а?

– Аудитор, – сказала Ника. – И бухгалтер.

Обычный вопрос – обычный ответ.

– Кто-кто?

– Бухгалтер.

Изумленный, Вонючка смотрел на Нику, забыв о ране, из которой густо сочилась кровь, и даже опустил нож. Потом он перевел взгляд на Тушу, истекавшего кровью на полу. Потом – на рану на руке.

– Что ж это, мать вашу? – выругался он. – Что, сука, за бухгалтерши такие с ножами?

– Хобби. Знаешь такое слово?

– Вызывай скорую, – сказала она бывшему интеллигенту. – И еще, – прибавила она, обращаясь ко всем. – Если скажете про меня, то пойдете за соучастие в попытке изнасилования. Включен диктофон, запись идет в облако в режиме реального времени. Ясно? Придумайте что-нибудь.

Ей не ответили. У бывшего интеллигента тряслись руки от избытка чувств, Витя смотрел на нее с прищуром и будто даже с восхищением, а Вонючка Саня, жалкий теперь, без штанов, с кухонным ножом в руке, не знал, что делать дальше.

Взяв со стола стакан, из которого пила водку, Ника бросила его в стену за спиной бывшего интеллигента.

Зажмурившись, тот пригнулся и втянул голову в плечи.

Бум! – тысячи мелких осколков брызнули в стороны, рассыпались кристаллами по грязной засаленной кухне.

Перешагнув через тушу и кровь, Ника вышла из кухни. Рефлексируя, она удивлялась, насколько спокойной и удовлетворенной себя чувствует. Эйфория на адреналиновой волне. Притихшие сытые монстры. Безразличие к судьбе Туши. Отсутствие страха и угрызений совести. На нее напали – она дала сдачи. Не будет повторения Ангарска: холодного бетона, страха, боли, бессилия.

В прихожей она вытерла нож о чью-то грязную майку, брошенную у порога.

Нет, они не вызовут скорую. Туша умрет – если еще не умер. Поделом ему, одним уродом будет меньше, жаль, что их не счесть, имя им – легион. Правосудие, говорите? Я сегодня правосудие. Туша сам себе вынес приговор, бросившись на меня, и я привела приговор в исполнение, быстро и эффективно. Прелюдия к главному действу, большому процессу, где на скамье подсудимых ждет Шутов со товарищи, не зная об этом.

Она вышла из квартиры, нажав локтем на дверную ручку. Лишние следы ни к чему. Здесь нет отпечатков ее пальцев, но есть ее рвотные массы. Она знает, что сказать следователю, если ее найдут, но нельзя, чтобы это случилось до суда над Шутовым. Не жалко Тушу, не жалко себя – какой смысл жалеть то, что не имеет ценности? Жизни людей – частные преходящие формы более общего содержания, и среди них есть бракованные экземпляры. Туша – это брак, отклонение, хвост нормального распределения. А что Ника? Кто она? Ее тоже испортили, лишили содержания, наполнили жаждой мести вместо смысла жизни, поэтому ей не жаль себя. Двигаясь к цели, она знает, что не сможет собрать себя заново, вернуть прежнюю Нику, а раз так, то жалеть некого и нечего. Что мертво, умереть не может.

На лестничной клетке темно – тем лучше. Пахнет жареным луком, сыростью и мочой – классика старых подъездов бедных районов.

Раз, два, три, четыре, пять… Зайчик вышел погулять. Она считает ступени, быстро спускаясь вниз, в темноту, и держится за перила, чтобы не упасть. Нельзя сейчас падать, нельзя оступиться и все испортить. Кореши испуганы, шокированы, но кто знает, что они сделают в следующую минуту? Бросятся следом? Вызовут подмогу? Вызовут скорую и полицию, рискуя сесть надолго? Лучше поспешить. Пройти пару-тройку кварталов дворами в накинутом на голову капюшоне, сесть к бомбиле и уехать в центр города, ближе к дому, но не слишком близко. Она живет в сталинке в ста метрах от набережной Ангары, на тихой улочке, и, стоит признаться, порой ей здесь нравится – когда зелено, тепло и веет свежестью от реки. Она не была в Москве полтора года. Скучает ли она по квартире в доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке, по шуму ночной Тверской, по энергии города, который и сам не спит, и другим не дает? Скучает ли по Диме, в конце концов? Иногда. Она не может позволить себе расклеиваться и грустить. Полтора года, два, три, пять, десять – она будет здесь столько, сколько нужно.

Вчера праздник закончился за полночь, а Шутов уехал в десять, с кортежем и без Светы. Света осталась. Изрядно хмельная, с горьковатым послевкусием счастья, она под занавес праздника прыгнула в бассейн как была, в вечернем платье, и несколько гостей последовали ее примеру, раздевшись, впрочем, до нижнего белья. Всё как в фильмах про богатых и знаменитых, разве что дело не кончилось свальным грехом в воде с хлоркой. Ника предпочла смотреть на это со стороны, с бокалом красного вина и каким-то неясным чувством, которое при ближайшем рассмотрении вдруг оказалось завистью. Тоже хотела бы так, в другом месте в другое время? Не можешь расслабиться? Больно? Правильно ли сделала, что не убила Шутова здесь и сейчас?

«Давай к нам! – крикнула ей Света. – Прыгай!»

Улыбнувшись, Ника сделала знак рукой – нет, спасибо, как-то не хочется.

Перед тем как Шутов убыл, она имела, так сказать, удовольствие познакомиться с его помощником, Дмитрием Хлыстовым. Вот кого следовало опасаться. В дорогом костюме и белой рубашке, разве что без галстука, в очках, худой, светловолосый, этакий бывший отличник и ботаник, Хлыстов подошел к их столику и дежурно поздравил Свету, после чего уединился на пару минут с Шутовым, так и не представившись. Бросив быстрый взгляд на Нику сквозь стекла очков, он кольнул ее шилом в точку, где прятался ее страх, – словно видел, что она не та, за кого себя выдает.

«Дима Хлыстов, – сказала Света, придвинувшись ближе к Нике, хотя в тот момент больше никого не было за столом. – Хлыст. Правая рука Игоря. Закончил МГУ, умный, но неприятный. Кажется, он меня невзлюбил – ревнует, что ли, хочет быть самым близким и нужным. Он и так самый нужный. Везде и нигде, серый кардинал империи».

Света сделала глоток вина, глядя вслед Шутову и Хлыстову.

Два клона шли чуть поодаль от них. Давайте, давайте, трудитесь, вы едва не лишились шефа и работы, и, может, еще лишитесь. Вас я не боюсь, а франта в очках – да. Вежливый, собранный, спокойный, он все сказал о себе одним взглядом, за миг зрительного контакта, и я до сих пор чувствую нечто сродни дрожи внутри. Хлыст безжалостен и на многое готов ради шефа, что не раз подтвердил на практике, можно не сомневаться. Как долго он с Шутовым?

«Сколько ему лет?» – сделав глоток вина, спрашивает она у Светы как бы между прочим, в порядке женского любопытства.

«Сорок, но выглядит моложе. Не женат, детей нет, черный пояс по карате, полное отсутствие эмпатии – что, кстати, ему не мешает, даже помогает. Лет десять лет назад был юристом, вел дела Игоря, а потом, видишь, сделал карьеру. Ближе никого нет».