Алексей Домбровский – Печать Мары: Стрела (страница 9)
– Не звал я тебя…не звал!
Мара снова улыбнулась:
– Ты не звал. Кровь твоя позвала. Сам дал мне её. Это мой срезень. И другие жала тоже мои. По моему приказу выкованы, в крови людской закалены и именем моим означены! В вашей церкви спрятать их от людей хотели, но глупые попы сами железцо моё в мир вернули!
Мара засмеялась. Словно льдинки с лёгким звоном били друг о друга. Она стояла перед ним, сотканная из легиона маленьких, едва заметных глазу снежных завихрений. Неожиданно движение снежинок стало замедляться. В самом низу, там, где призрачный сарафан парил над землей, движение снежинок утихло совсем. Они словно повисли в воздухе, а потом стали медленно падать вниз.
– Ты позвал меня очень далеко от моих мест. Здесь я слаба. Тут в меня никто и никогда не верил, и жертв не слагал… Пока… Всё ещё впереди…
Боль Силина стала невыносимой. Он глухо застонал и хотел закрыть глаза. Но не смог. Даже веки уже не подчинялись ему. Мара приблизилась к нему. Её лицо было так близко, что Николке показалось, что его обожгло её ледяное дыхание. Хотя вряд ли Маре нужно было дышать. А ему было надо. Вот только воздух словно замерз в его легких.
– Не бойся, Николка Силин, твой час не пришёл. Я принимаю твою кровь. Живи…
Боль разом прошла. Силин судорожно вдохнул. Ни Мары, ни снега не было. Не по-осеннему яркое солнце, низкие избы Пурдошек, голубые изгибы Мокшы, темные здания Рождественской Богадельни…
– Я слаба здесь… Но я с тобой. Не бойся меня… Бойся пламени…
Холодный шёпот похолодил ухо. Солнечный день вмиг словно погас, утратил свою яркость. Нет, солнце светило по-прежнему, на небе не было ни единого облачка. Но будто серая тень накрыла всё вокруг. Забрала часть тепла. Часть жизни…
#
От монастыря до богадельни путь был короткий, минут десять неторопливой ходьбы. Можно было, конечно, пойти или поехать по дороге, но Силин решил пойти по тропинке, идущий вдоль самого берега Мокшы. Он не спешил. Невеселые мысли не отставали и не давали покоя. Он постоянно смотрел на свой палец, где не было уже никакой раны. Если бы не тонкий, словно застарелый шрам, он был бы уверен, что это всё ему привиделось. И боль, и замёрзшая Мокша и …Мара. Он боялся даже подумать о ней. Нет не боялся. Не хотел, отчаянно не хотел снова впускать её в свою жизнь. Покой. По-ко-й! Вот что ему нужно… Силин остановился. Вельмат, шедший следом, тоже встал. Молча застыл на расстоянии пары шагов. Силин сошёл с натоптанной тропы и пошёл к берегу. Остановился у самой воды. Водная гладь была как зеркало. Ни единого всплеска, ни волны, ни ряби. Течение было совершенно незаметно, как будто река застыла, скованная тончайшим, невидимым глазу, льдом.
Вот он, покой. Силин не мог оторвать взгляда от отливающей серебром водной глади. Мысли, только что бередившие душу, ушли куда-то. Неподвижная, будто застывшая, вода манила, обещая спокойствие и умиротворение. Николай сделал шаг вперед. От носка его сапога по безупречно гладкой поверхности пошла мелкая рябь. Не успела она затихнуть, как в самую середину реки с шумом приводнилась утка. За ней другая, третья. Шум крыльев, плеск и утиный клекот наполнил воздух. От севших на воду уток пошли круги, набегая один на другой. Покачивая вывернутыми наружу корнями, перед глазами Силина медленно и неспешно проплыло корявое дерево, упавшее в реку где-то в верховьях. От бывшей, только что покойной лепоты, не осталось и следа.
Поддавшись неожиданному порыву, Силин поднял лежащий у края воды плоский камень, быстро примерился, пригнулся и запустил в реку. Камень полетел хорошо, почти ровно над водной гладиной. Через десяток саженей ударился о воду, отскочил, подпрыгнул, снова ударился и поскакал дальше. Шесть… Семь… Десять…
– Тринадцать.
Голос Вельмата прозвучал так неожиданно, что Силин вздрогнул. Он не заметил, как молодой воин подошёл к нему сзади. Ему вдруг стало неловко перед ним за свою детскую забаву. Что было позволено молодому эрзянину, для Силина, со стороны, должно было выглядеть смешно и нелепо. Но пока он мялся, Вельмат нагнулся, выбрал на берегу подходящий камень и, широко улыбаясь, запустил его в сторону уток. Вначале казалось, что камень куда-то пропал. Но саженей через двадцать послышался первый всплеск, потом второй и… Утки, надрывно крякая и быстро взмахивая крыльями, взлетели в воздух, а камень летел всё дальше, пока не зарылся в поднятую птицами волну.
– Пятнадцать. Кабы не утки, больше было бы.
Вельмат удовлетворено вытер руки о кафтан. Силин усмехнулся. Молод, но справен. Хотя, какой молод? Сам- то он в его годы… Николка усмехнулся. Да, уж стареть видать стал, раз так рассуждать начал. Быстро нагнулся, поднял камень и почти без замаха, запустил его над водой.
– Шестнадцать… Учись паря!
Удовлетворенно потер руками. На душе стало неожиданно хорошо. Есть ещё порох в пороховницах! Ну а теперь пора. Дела, которые он должен был сделать, никуда не делись. Зато настроение его заметно улучшилось. До тех пор, пока он не пересек порог Рождественской богадельни.
#
За ограду женского монастыря Николку не пустили. Видимо, бесчинное поведение местных крестьян, мордвы, слуг, да и, что греха таить, монахов мужского монастыря, давало о себе знать. Силин прождал у чахлого частокола, огораживающего обитель, с полчаса. Под неодобрительным взором Вельмата сбивал со скуки головки с репьев. Наконец вывели Настю. Её сопровождала сухонькая сгорбленная монашка. Силин поначалу даже не узнал дочь. На ней была длинная, не по размеру, ряса и какой-то несуразный выцветший грязно-серый платок на голове. Нижний край рясы был весь в бахроме и волочился по земле. Настя подтянула пояс, чтобы подол был чуть выше. Нервно и раздраженно, видимо не первый раз. Силин молча обнял дочь и отвел чуть в сторону.
– Вижу, не очень тебе тут.
Настя молчала, потом согласно кивнула. Силин обнял её крепче. Он смотрел куда-то в сторону, поверх монастырских стен. Туда, где над крестами собора кружила пара чаек. Настя положила ему голову на плечо и тоже молчала. Они простояли так минуту. Затем девушка отстранилась от отца и посмотрела ему прямо в глаза.
– Ты хочешь меня здесь оставить?
Силин растерялся. Разговор об его отъезде и что Настя будет ждать в богадельни его возвращения из Темникова должен был начаться не так. Как точно, Николай и сам не знал, но уж очевидно не с этого вопроса!
– С чего ты так решила?
– Это не я решила, а ты…
Оба замолчали. Настя была права. Он уже всё решил и теперь ему нужно было ей это объяснить. Самому Силину не хотелось расставаться с дочерью, но он был убежден, что так будет лучше. На время. На пару недель.
– Мы казну монастырскую везем. Только глухой и слепой о том не ведает. Сама знаешь, какие сейчас времена. Лихих людей больше, чем мурашей в муравьиной куче. Не надо тебе с нами ехать…
Силин сделал паузу. Он ждал возражений, но Настя молчала. Стояла отстранившись, смотря куда-то за спину отца. Поэтому он тут же продолжил. Говорил, как можно мягче, стараясь быть убедительным и излишне не давить на дочь. Она же у него умница, понимать должна.
– Так будет лучше. Покойнее всем. А за тобой Вельмат присмотрит.
Настя повернула к нему голову.
– Его всё равно сюда не пустят.
– Да он тут рядом будет. У него в Малых Пурдошах сестрица живет. Вона дом ейнов.
Силин махнул рукой в сторону крытых дранкой крыш, темневших совсем рядом.
– Вон тот, справа, ближний с палисадничком.
Но Настя не смотрела, куда показывал Силин. Она смотрела на него. Николай замолчал. Хотел обнять дочь, но она отстранилась. На душе стало совсем погано. Не так, не так нужно было поговорить. От досады на себя Силин разозлился. Девке уже скоро замуж, а он всё возится с ней, как с малой. Сказал так, значит так тому и быть! А он… так лучше, сяк лепей… ути-пути… Тьфу! Злые слова уже вертелись на языке, но тут Настя порывисто прильнула к нему. Прижалась так, что он почувствовал, как колотиться ее сердечко. Дочь зашептала быстро, глотая слова, как будто боясь, что Силин ее остановит, перебьет и не даст выговориться до конца.
– Страшно мне, тятенька. Не за себя, за тебя боюсь. Беда вокруг тебя ходит. Я её чую. Не спрашивай как, просто чувствую. Я рядом с тобой должна быть…
Она замолчала. Силин тоже. Потом мягко отстранил Настю от себя. Увидел заплаканное лицо дочери. Осторожно вытер слезы.
– Ну что ты, Настенька. Я уже взрослый мальчик, справлюсь. Невелика справа, дело плевое. Отвезём казну и назад в Курмыш пойдем.
Силин попытался отшутиться. Но даже улыбка у него вышла кривая и вымученная. Вытер с лица Насти еще одну набежавшую слезинку. Выдохнул. И заговорил ровным, спокойным тоном:
– Всё. Хватит плакать. Слезами делу не поможешь. Нужно ехать. Как смогу, сразу за тобой вернусь. Вельмат здесь будет. Если что…
Николай замолчал. Про это «если что» не то, что говорить – думать не хотелось. Ничего. Справимся. Как до этого справлялись. Всё. Пора. Хватит прощеваться. Силин одернул полу кафтана, подтянул простой потертый кожаный пояс, поправил саблю на боку.
– Прощай доченька. Даст Бог, свидимся!
Настя стояла молча, потупив взор. Потом подняла голову, выпрямилась, расправила поникшие было плечи. Посмотрела прямо отцу в глаза.
– Береги себя, тятенька.
Развернулась и зашагала в сторону ворот. Монашка неодобрительно зыркнула на Силина и засеменила следом. Николка проводил их взглядом. Тяжело вздохнул и подошёл к Вельмату, который стоял неподалеку у порубленных Силиным репьев.