Алексей Домбровский – Печать Мары: Стрела (страница 11)

– Тихо, прошу тебя… Они нас услышат.

При звуках русской речи женщина перестала сопротивляться и последовала за Василем. И очень вовремя. По улице загрохотали тяжелые сапоги. Преследователи уже не шли, а бежали по горячему следу. Литвин увлек беглянку в небольшую нишу одного из зданий и прикрыл ее своим телом.

Они так и стояли, прижавшись друг к другу. Василь чувствовал ее частое дыхание, прорывающееся через плотную ткань платка. Постепенно женщина успокаивалась. Грохот сапог давно уже затих, а Василь всё смотрел в большие карие с зелеными точками глаза. Чем дольше он видел их перед собой, тем больше крепло у него ощущение, что он знает их обладательницу. Он осторожно поднял руку, коснулся платка и стал медленно отодвигать его в сторону. Женщина дернулась, хотела отстраниться от Василя, но он не дал ей этой возможности. Преодолевая ее сопротивление, он отодвинул край платка и замер от удивления. Все-таки она. Перед ним стояла никто иная, как «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова», жена всесильного Артамона Сергеевича Матвеева, главы Посольского приказа. А в районе своего живота Василь почувствовал укол остро отточенного стилета.

#

Литвин не двигался. Острие прокололо одежду и теперь упиралось ему в тело, царапая кожу. Тем не менее он не отодвинулся. Продолжал стоять так близко, что чувствовал, как под затянутой в корсет грудью гулко бьется сердце леди Гамильтон. Она ещё раз попробовала отстраниться. Но на стилет больше не налегала.

– Доброй вечер, пани Гамильтон.

Василь отодвинулся в сторону улицы, снял шапку и отвесил даме поклон. Будто бы был на балу во дворце Радзивиллов, а не на темной улице в московской слободе.

– Добрый вечер… пан Кревский, – Евдокия нахмурила лоб, делая вид, что припоминает имя, – Да… Василь.

Дама сдержанно улыбнулась.

– Василь…

Литвин снова поклонился и тут же резко шагнул назад, в узкую нишу. Они прижались друг к другу так, что между кожей остался лишь тонкий слой одежды. По соседней улице, ругаясь по-немецки, прошли нерасторопные преследователи. Василь слышал, как вдали гулко отдавались эхом звуки их шагов. Всё реже, всё дальше, пока не растворились в глухом полумраке переулка. Сердце литвина стучало в висках, будто и оно пыталось уйти вместе с погоней.

Леди Гамильтон, тяжело дыша, стояла совсем близко – так, что он ощущал тепло её тела сквозь плотный, мокрый от тумана, суконный лиф. Немецкое платье – жёсткое, в складках, узкое в талии – пахло свежей шерстью и чем-то сладким, немного пряным: то ли запаренной корицей в разогретом вине, то ли редкой восточной мазью. А поверх – её собственный, тёплый, тревожный запах, от которого в груди стало тесно. Русский платок на её голове сполз, обнажив прядь золотистых волос.

Она взглянула на него. Карие глаза с зелёными прожилками, словно срез драгоценного камня, хранили и благодарность, и страх, и странное нетронутое чувство, для которого он не знал имени. Её дыхание было коротким, неровным, и Василь чувствовал, как в этом тесном, пахнущем сыростью углу дрожит между ними искра – робкая, но готовая разгореться. И он понял: бежать теперь поздно. Не от погони – от неё. Стоит задержаться ещё на миг – и погоня не найдёт их не потому, что они хорошо спрятались, а потому, что им будет всё равно.

#

Василь оторвался от её взгляда, будто вырвался из невидимой сети. Не резко – иначе не смог бы. Лишь чуть оттолкнулся ладонями от влажной холодной стены, освобождая пространство между ними. И сразу стало холоднее. Леди Гамильтон тоже едва заметно отступила. Они двигались медленно, будто боялись разрушить хрупкий, почти осязаемый воздух, что ещё держался между ними.

Дождь подкрался, как настоящий тать или наёмный убийца: сперва тенью, а потом внезапно навалился всей тяжестью. Он хлынул косыми плотными струями. Камни под ногами засияли мокрым блеском, пахнуло речной сыростью и болотной тиной. Они вышли из ниши, вернулись на большую улицу, ведущую к Большому торгу. Не оглядываясь, пересекли площадь, провожаемые любопытными взглядами торговцев, закрывающих лавки. Василь молча вёл леди Гамильтон вперёд. Он не оборачивался, зная, что она рядом, едва касается плечом его рукава. Они в первый раз были так близко друг от друга. И вообще они первый раз были вдвоем наедине. Но тем не менее, всякие слова были лишними. Словно всё уже было сказано много лет назад. И всё, что теперь можно было бы сказать, лучше не говорить никогда. Холодная вода быстро остудила голову литвина, смыла с лица остатки жара, но не убрала того странного, остро-сладкого привкуса в груди. Он прекрасно знал, чья жена идёт рядом, и понимал, что чувства, если им позволить родиться, станут не просто ошибкой. Бедой. Для него. И прежде всего для неё.

Они вышли из Немецкой слободы. Василь остановился, не зная, куда вести её дальше, но женщина едва заметно дернула его за рукав, легким кивком указывая направление. Он кивнул и пошёл. Шли вдоль Яузы по раскисшей улице. Река текла мрачная, мутная, как его мысли в тот момент, когда он шагал к Яузским воротам Белого города. Под сапогами чавкала грязь, вода переливалась из луж в лужу. Леди Гамильтон куталась в платок. Иногда Василю казалось, что её плечи дрожат. Но он не мог сделать ничего, не привлекая лишнего внимания редких прохожих. У неприметной калитки в сером заборе небольшой усадьбы она остановилась. Постучала коротким, явно условленным стуком. Сначала – тишина. Потом за забором раздались шаги: тяжёлые, размеренные, всё ближе.

Неожиданно, прежде чем Василь успел понять, она повернулась к нему. Шагнула вперед. Её руки легли ему на шею, и холод дождя исчез. Губы, тёплые и мягкие, коснулись его губ. В этот поцелуй она вложила всё. Благодарность, отчаяние, вызов и ещё что-то, чему он боялся дать имя. За спиной загремел замок. Она отстранилась так же внезапно, как и подошла. Не сказав ни слова, шагнула в дверной проём и исчезла в полутьме двора.

Василь остался на пустой улице. Дождь стекал по лицу, пропитанный водой кафтан лип к телу, но он этого не чувствовал. Погруженный в свои мысли, он в задумчивости прошёл мимо невзрачного мужичка, что стоял в тени раскидистой ивы. Тот проводил Василя пристальным взглядом, осторожно огляделся по сторонам и не торопясь двинулся следом за ним.

Глава 5: Новодевичий монастырь

Вечер уже клонился к ночи, и в приказной избе Разбойного приказа становилось тише. Писцы и подьячие расходились: кто в кабак, кто по домам. Внутри тянуло дымом от свечей, пахло сырой бумагой, чернилами и тёплым воском.

Василь сидел за тяжёлым столом, заваленным грамотами, челобитными, гончими листами и записями роспросов. Прямо напротив, на лавке, вольготно развалился Иван Круглов – широкоплечий, с проседью в бороде, в поношенном, но чистом кафтане. Он медленно тянул медовуху, поглядывая в сторону двери, словно ждал, что кто-то войдёт. Пить в приказе было запрещено, но дьяк Дашков с утра уехал в разъезды, и можно было немного расслабиться. Квасом, разумеется, – так, по крайней мере, уверял Василя сам Иван, наливая себе очередную чарку.

Василь знал, что Круглов раньше служил в Посольском приказе, и решил навести через него кое-какие справки о своей новой знакомой. Прямого вопроса задавать не стал, но Круглов всё равно всё вывернул по-своему:

– Значится, на чаепитии с ней познакомился, – сказал он тихо, чуть подаваясь вперёд. – Я тоже как-то там был… – тут он немного смешался. – За стол меня тогда не садили, чином не вышел, но Гамильтонову видел. Да… женщина она приметная, спору нет.

Круглов замолчал, чуть прикрыв глаза. Василь едва заметно улыбнулся – крепок, видно, нынче был квас, но для разговора это только в пользу. И точно:

– А ты знаешь, кто она на самом деле?

Василь чуть пожал плечами, но предположение своё озвучил:

– Англичанка?

Круглов хмыкнул, отставляя кружку:

– Так её тут зовут – немка аглицкая. А она-то, по правде, из скотских немцев, Гамильтонова… Род-то ейный королевский. В Англию, знамо, попала, когда у них своя смута была, «кавалеры» супротив «шляп круглых» кровь друг другу пускали. Тогда Артамон Сергеевич Матвеев и привёз её в Москву. Лет десять назад это было… шуму в Посольском приказе наделало.

Он кивнул, усмехнулся, видимо что-то вспоминая, и продолжил:

– Ну, тут понятно крестилась она в нашей вере, стала Евдокией Григорьевной. Сичерь Авдотья. Но вот что дивно… В Посольских бумагах писали её не «боярыней Матвеевой», а прям всюду, на англицкий манер, понимаешь… «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова». А знаешь, почему?

Василь отрицательно покачал головой.

– Авдотья-то наша – королевских кровей. Вот… И титул этот неспроста. От Брюса, который Роберт был, от ихнего скотского, то бишь шотландского, короля род свой ведёт…

– А разве Брюс из Гамильтоновых был?

Остроумов недовольно поморщился от вопроса:

– Ты либо слушай, либо сам обо всём дознавайся…

После этого Василь слушал, не перебивая. В соседней палате, видимо пакуя пыльные свитки, шумно чихнул писец. Василь перекрестился на иконы в красном углу, а затем снова повернулся к Круглову. Тот словно ждал его внимания:

– Говорят и другое, – он понизил голос до шёпота. – Юрка Остроумов, товарищ мой, в Англии с Матвеевым был. Так вот, он говорил, Царство ему Небесное, что в скотском имении, где эта Гамильтонова жила тогда, под самим Динбургом, случилось что-то. Позор ли, беда ли – точно никто не знает. Только Матвеев честь её спас и там же обвенчался. Хотя Юрка говорил – не от жалости, а чтобы делу посольскому помочь. Артамон Сергеевич-то…