Алексей Домбровский – Печать Мары: Стрела (страница 6)
– Да, далеко сего аспида занесло. Так, Увка. Пищаль мы сегодня вытащим… Я пушкарям скажу, чтобы тебе подсобили. Поставить её надобно у Красной башни. Справа. Чтобы в ополье смотрела. Понял?
Швед, по-прежнему, сидя на корточках около пушечного ствола, снова кивнул.
– Рыга-а-а…
Голос шведа дрогнул. Он в очередной раз провел рукой по грязному металлу.
– Я, герр Силин, из Рыгги-и.
– Это хорошо, Увка. Сродственники вы с ней, значит. Будет тебе теперь ещё с кем поговорить. Хотя не поймете друг дружку.
Швед удивленно поднял на него голову.
– Ну ты год глянь. Вон… девятый. Под ляхами Рига-то твоя была!
Силин усмехнулся. Швед на шутку никак не отреагировал. Быстро отвернулся. Силин заметил, что в глазах у него мелькнули слезы. Да уж… Ну а кому сейчас хорошо. Улыбка сбежала с губ Николки. Вспомнились родная Егна, Шабанова гора, уже подзабытые лица близких и когда-то любимых людей… И тут Силин одернул себя. Самому бы сейчас не рассупониться. Олеся… Сердце защемило от густи и тоски. Хоть волком вой. Не просто так он сам запретил себе даже думать о ней. Одно имя рвало сердце на части…
– Всё, хватит сентименты распускать. Ты проверь, всё ли справно, а я пойду пройдусь маленько.
Силин решительно развернулся и зашагал мимо недавно поставленных деревянных палат воеводы в сторону ворот. Около них стояли два разомлевшие на солнышке стрельца. Заметив сына боярского, они торопливо подтянулись. Но тот прошёл мимо, не обратив на них никакого внимания
#
Кабак, который держал Иван Поликарпыч, был единственным к Курмыше. Силин любил сюда захаживать. Не сколько за свежим пивом, которое варили тут же на пивоварне, сколько за густыми наваристыми щами с солониной. Силин любил эти щи самозабвенно и бесповоротно. Как только он появлялся на пороге в любое время, что утром, что под вечер, кабачник тут же протяжно кричал в кухню:
– Николай Порфирич пришли!
И черед пару минут на столе перед Силиным стояла плошка с густым варевом. Но сегодня аппетита у Николки не было. Он сидел молча и меланхолически гонял деревянной ложкой маслянистые капли жира по поверхности супа. Он ждал Натсю к обеду, но она так и не вернулась. Хорошо, что хоть Вельмат с ней.
– Э-э-эх…
Силин не удержался. Набрал в ложку гущи, так чтобы размягченное, практически распавшееся на волокна мясо, смешалось с капустной мякотью. Осторожно подул, отгоняя пар. Хотел уже отправить ложку в рот, как услышал какой-то шум за окном. Прислушался. Тихо. Снова взялся за ложку, но шум повторился. Силин все-таки отправил ложку в рот и тут же пожалел об этом. Горячая жидкость обожгла небо. Силин чертыхнулся.
– Да что ж это за день такой.
С шумом, раздраженно бросил ложку на стол. В мгновение ока кабачник был уже рядом.
– Иван Поликарпыч, что там у тебя разорались на дворе…
Кабачник сконфузился, наклонился к Силину поближе.
– Да стрельцы тут давеча столовались. Проездом. Бабу в Арзамас везут. Напилися, ну я их и выпроводил отдохнуть на сеновал. Проспались вродя, теперь сбираются.
– А орут-то что?
– Да Бог их знат.
Шум повторился. Женский крик вырвался наружу и резко оборвался.
– Да чтоб тебя!
Силин шумно встал, так что лавка, на которой сидел, грохнулась на пол. Кабачник схватил Силина за рукав.
– Николай Порфирич, ты бы не встревал, мало ль что. Стрельцы-то архирейские, вроде как.
Силин молча отцепил руку старика и вышел во двор. Огляделся. В углу у большого сеновала стрелец в черном походном кафтане спокойно и неторопливо запрягал лошадь в телегу. Тишина. Силин хотел было вернуться в трактир, как баба снова заголосила.
– Карау-у-ул… Наси-и-и-лят!
Крик шел с сеновала из-за спины невозмутимого стрельца. Силин рванулся на голос. Стрелец оставил разбирать сбрую и вырос у Николки на пути.
– Куда прёшь, паря? Иди своей дорогой отсель. А то…
– А то что?
Не успел Силин договорить, как стрелец ударил. Резко, практически без замаха, целясь здоровенным кулаком прямо в лицо. Николай с трудом уклонился, сделал движение в сторону, разрывая дистанцию. И тут же ударил противника по ноге чуть сбоку под колено. Стрелец рухнул как подрубленный, и Силин, не давая ему опомниться, одним ударом засадил ему кулаком прямо в переносицу. Стрелец взвыл, сжимая обеими руками сломанный нос.
– Так-то… паря.
Силин перешагнул повереженного противника и вошел в ригу. Глаза не сразу привыкли к темноте. Один из насильников, который держал жертву за руки, заметил его первым. Он молча рванулся к нему и тут же упал, подруленный подсечкой. Силин ударил его ногой по голове, как спихивают с дороги кочан гнилой капусты. Третий стрелец успел только обернуться и встать с колен. Он даже не успел натянуть порты и стоял перед Николаем жалкий и нелепый, прикрывая мудя руками.
– Что ж ты, сука, творишь?
Силин подошел к нему почти вплотную. Баба на сеновале за спиной стрельца зашуршала сеном, видимо, прибираясь.
– Это она… ведьма… сама нас соблазняла…
Стрелец говорил скоро, торопясь и глотая слова.
– Ага. Сама, конечно, и орала потом…
От стрельца пахло перегаром и чесноком. Силин стоял перед ним, особо не понимая, что ему теперь делать. Хотя стрельцы были одеты с сермяжные носильные кафтаны, кабачник не перепутал. Николка сразу приметил фиолетовый цвет шапки на первом стрельце. Тот, который запрягал лошадь, и остался на дворе. И тут Силин увидел в испуганных глазах стоящего перед ним насильника мелькнувшую искру торжества. Но нет…
Он резко пригнулся и ушел с разворотом. Сабля глухо ударила в деревянную балку. По ходу движения Силин выхватил свою саблю, развернулся и ударил противника в бок под правую руку. Стрелец охнул, выронил из рук оружие и упал на сеновал, схватившись за бок. В последний момент Силин развернул саблю и удар пришелся плашмя. Вместо того, чтобы выпустить негодяю кишки, Силин сломал ему пару ребер. Тут же отошел в сторону на случай, если противник сможет продолжить схватку. Но тот так и не поднялся. Николай небрежно отбросил ногой упавшую саблю. Та, гремя, покатилась по грубо отесанным доскам пола. Снова подошел к побледневшему от страха насильнику. Провел лезвием по рукам.
– Ну что, херой?
Прижал холодный металл сильнее.
– Отрезать бы тебе мудя, да саблю марать грех. Давай, собирай своих дружков и дуй отсель. Чтоб духу твого здесь не было.
– Как… как это? А ведьма? Нам же в Арзамас её нужно…
– Ведьма здесь.
Пока Силин вел разговоры, женщина встала за спиной беспортошного стрельца и что было сил пнула его прямо между ног. Тот взвизгнул, упал на колени, потом сполз на землю, скрючился и заныл…
– Знатно ты его.
Перед Силиным стояла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, стройная, с распущенными волосами. Волосы! Огненно-рыжая грива, словно пламя, спускалась каскадом волн по плечам. Солнечные лучи, пробивавшиеся через дырявую крышу, играли в волосах множеством оттенков, от медного до ярко-красного. Они создавали вокруг лица женщины светящийся ореол, который подчеркивал её светлую кожу и яркие черты лица. Простой, мешковатый, местами порванный сарафан не мог скрыть стройность и изящество её силуэта. Глаза цвета темного золота смотрели на Силина ясно и открыто.
Девушка не отвечала. Быстро и привычно собрала волосы в пучок, подобрала вываленный в сене платок, отряхнула его и прикрыла голову. Подошла к скулящему у её ног стрельцу. Приноровилась и снова ударила его в прикрытое руками срамное место. Стрелец снова завыл.
– Хватит.
Силин отвернулся и вышел из риги.
– Гришка, Гришка!
Мальчишка, прислуживающий в кабаке, выскочил из дверей кухни. Силин призывно махнул ему рукой. Парнишка заскочил в сарай. Глянул на стоящую девку и лежащих стрельцов.
– Ух ты! Во дела? Чой-то?
– Так, – Силин схватил парня за плечи, – дуй к воротам, пусть казаков городских пришлют. Этих вот прибрать.
– А-а-а… этих. Я щас.
Гришка развернулся, бросил быстрый взгляд на рыжеволосую и рванулся выполнять приказ.
Силин обернулся к пленнице. Та подошла к нему. Вплотную. Они были почти одного роста. В ее золотых зрачках ярко горело солнце. Встала совсем близко, так, что ее грудь почти коснулась его. Силин ощутил ее запах. Живого тела, сена и ещё чего-то знакомого, но, казалось, неуместного и потому ненужного. Они стояли друг против друга. Силину вдруг показалось, даже воздух между ними сделался плотным, а тишина повисла в воздухе как натянутая струна бандуры. Ни слова. Только дыхание, глухое биение сердец. Рыжая была перед ним. С непокрытой головой. Её волосы были, как огонь на солнце. Щёки вспухнули багрянцем. Но не от жара борьбы, а так, если бы внутри ярко горело пламя. Она не двигалась. Только смотрела. Прямо, открыто, без стыда и без вызова. Глаза у неё были цвета мёда, и в этих глазах Силин вдруг увидел себя. Усталого, с потемневшей душой, но всё ещё живого. Он стоял, не зная, куда деть руки. Казалось, стоит только подойти к ней поближе и нарушится что-то, что зарождалось между ним. Или уже было. В груди теснилось дыхание, поднималось к горлу, но слова не находились. Всё, что можно было сказать, уже было в их взгляде.
Ветер шевельнул ворота сарая. Створки со скрипом заходили под порывами. Солнечный свет ворвался внутрь помещения и скользнул по её лицу. Медовые глаза загорелись теплым, мягким светом. Под их взглядом Силин вдруг почувствовал, как боль, саднящая боль утраты, уступает место чему-то иному, тёплому, давно позабытому. Рыжая чуть приподняла подбородок, губы дрогнули. Он сделал шаг. И она не отступила. Теперь их разделяло не больше шага, и её дыхание касалось кожи. От её волос пахло сушёной малиной, дымом и чем-то диким, полевым. Силин поднял руку, хотел коснуться её плеча, но остановился в полпути. Его ладонь повисла в воздухе. Рыжая посмотрела на неё, потом на него, и медленно, почти неслышно, выдохнула. Она словно ждала чего-то. Молчание стало невыносимым. И в этом молчании, в том неосуществлённом прикосновении, будто родилось то, что ни уговорами, ни временем не вытравить. Живая, острая, неукротимая сила. Не вспышка похоти, не желание, но любовь. Как первый день весны. Безрассудная, яростная и безоглядная.