Алексей Домбровский – Печать Мары: Стрела (страница 3)

Из глубины пылающего здания раздался треск и грохот рушившихся балок и перекрытий. Огненный дракон зарычал, готовясь к полету. Стройный силуэт храма, тонущий в огне, задрожал, накренился и рухнул. К звездному небу взметнулось огромное облако дыма. Дракон рванулся вместе с ним вверх, пряча в черных клубах охваченные огнем крылья. Видение было такое явственное, что монашки, не сговариваясь, бросились на колени.

После обрушения стен огонь быстро погас. Там, где раньше возвышалась церковь, лежали разрушенные остатки, покрытые слоем пепла. Случайные языки слабого пламени временами вспыхивали среди развалин. Стало оглушительно тихо. Только изредка покой пепелища нарушали потрескивание тлеющих углей и шорох ветра. Неожиданно он усилился. Налетел порывом, поднимая круговерть огненных искр. Вместе с ним ожили люди. Отчаянно и тревожно забил пожарный колокол. Монашки и прибежавшие из недалекого лагеря трудники бросились за водой. А ветер уже гнал искры, как пчел из разворошенного улья, на соседский Богоявленский собор!

#

К утру оба храма лежали в пепелищах. Около придела Святого Георгия одна из монашек, разбиравшая завалы, нашла икону. Богоматерь «Достойно есть». Доска почернела от дыма и пламени, а около лика зияла рубленая рана. Чудом уцелевшую икону с почестями перенесли в Алексеевскую обитель. Там через несколько дней она чудом обновилась и замироточила. Кровью. В этот день, 23 мая 7178 года от сотворения мира, за сотни верст от Арзамаса, отряды Степана Разина взяли Астрахань. Русь с новой силой полыхнула пламенем новой междоусобицы.

#

Несмотря на тревожные вести о разинском бунте Курмыш жил своей обычной размеренной и спокойной жизнью. В палатах воеводы не было. Силин сошел вниз по резному крыльцу двухэтажного дома. Остановился внизу, размышляя, где лучше поискать начальника. Солнце снова выглянуло из-за туч. Идти по жаре через весь крепостной двор не хотелось. Силин усмехнулся. Решение пришло, само собой. Он сделал десяток быстрых шагов по солнцепеку. Потом, уже не торопясь, пошел вдоль крепостной стены, скрываясь от солнца в её тени.

Силин нашёл воеводу на Шестёрке. Эта башня о шести углах стояла над Арзамасскими воротами. Ещё на подходе Силин обратил внимание на незнакомого стрельца, который болтал в теньке с городскими казаками. Николай быстро поднялся по крутым сходам и вышел на верхнюю площадку. Петр Макарыч Елагин, курмышский воевода, сидел на табурете у бойницы и на вид был недоволен и озадачен. Увидев Силина, он, не здороваясь, протянул ему свиток.

– На, Николка прочти.

Силин подошел, взял ведомость и быстро пробежал глазами по красивым, похожим на печатные, буквам. Почерк, конечно, у арзамасского писаря был замечательный. А вот содержимое письма… Силин вернул бумагу воеводе. Тот встал с табурета, подошел к бойнице и задумчиво глянул на широкие луга, тянущиеся на противоположном низком берегу Суры. Постояв так с минуту, обернулся к Силину.

– Опять они ратных людишек хотят от нас. А у нас тут три калеки, да четыре инвалида, да мы с тобой. А вот коли до нас воры эти дойдут, а? Что делать-то будем?.. Вот то-то и оно.

Пока воевода проговаривал в голос свои невеселые думы, Силин молчал.

– Ну что молчишь?

– Да вот отрыли на пепелище пищаль свейскую, наладить бы её…

– Да я не об этом, что с этой арзамасской писулькой делать?

Петр Макарыч раздраженно помахал депешей перед Силиным. Тот замолчал.

– Помощничек с тебя. Так, давай собирайся. Поедешь в Арзамас. К Леонтию Палычу, к Шайсукову. Я отписочку сочиню пока, что мол непокойно тут у нас… Мордва, мол, черемисы замышляють недоброе… Ну а ты на словах и добавишь.

– Уволь меня, Петр Макарыч. Дел здесь и вправду невпроворот… Да и еще, – Силин замялся, – Настю хочу в монастырь свести.

Силин замолчал. Воевода хмыкнул, провел рукой по бороде.

– Ну, оно правильно, а то… люди говорют…

Он не успел договорить и осекся. Силин глянул на начальника так, что слова застряли у того в горле. Потом Петр Макарыч пришел в себя и продолжил. Торопливо, как будто извиняясь:

– Ну ты сам же знаешь, и ведьмой её кличут и отродьем упыриным… А тут монастырь. Всё чинно. И от греха подальше…

– Петр Макарыч, да плевать, что люди болтают… В монастырь к монашке-травнице, на учение.

– Вот и я говорю, хорошо это. На ученье. Ты давай тогда с ней. А я кого-нибудь другого пошлю. Вон Алексашку, пятидесятника стрелецкого… Он языком чешет, как баба помелом… А ты давай…

Силин развернулся, чтобы уйти.

– Погодь, а что ты про пищаль говорил?

– На пепелище Угловой башни нашли, засыпало её, видать. Знатная, свейская. Увка обещал направить её.

– Ещё одна пушка – это хорошо, – протянул довольным голосом воевода. – Ты всё тут организуй, а потом, коль охота, Настю вези свою по делам. Прощевай, Николка.

Силин уже спускался, когда Петр Макарыч крикнул ему вдогонку:

– Алексашке скажи, чтобы сюды шел.

#

Силин возвращался домой. Шёл медленно, волей-неволей мысленно возвращаясь к словам воеводы. Настя…сиротинка при живом отце. Меньше года они прожили вместе с Олесей, а дочь Николки прикипела к ней всем своим исстрадавшимся сердечком. А потом та страшная Масленица. Силин остановился и протер глаза рукавом. То ли солнце так слепило глаза, то ли… То ли… Какое к черту солнце, себя то что обманывать! Силин махнул рукой и крепко ухватился за рукоять сабли. Так, что костяшки побелели на пальцах. Выдохнул. Олесю не вернешь. А вот Настя… Отправить её с Курмыша от греха подальше. Не в монашки, нет конечно. В богодельню при обители. Пусть там травами своими балуется, сколь влезет. И слова там плохого за это не скажут. Вот и хорошо. Вот и решил!

Двор встретил его чистотой. Под навесом аккуратно сложены дрова, у колодца свежо натёртый журавль, на веретене воротец скрипит так тихо, что его почти не было слышно. В избе пахло сушёной мятой, хлебной коркой и зольною теплотой печи. Силин вошёл в сени. Снял кафтан, повесил на деревянный крючок, торчащий из стены, постоял у порога, прислушиваясь к дому, как к живому. Треск в брусе, сопенье огня за заслонкой, бледная полоска света на половице. Хотел позвать дочь, но не стал этого делать. Так и стоял молча при входе, наслаждаясь тишиной, покоем и уютом.

Настя вышла легко, почти неслышно. В руках у неё были узлы из холста. Видать перебирала сушёные травы. Она остановилась, посмотрела на отца – прямо, без робости, как умела одна она.

– Тятенька… вы пришли.

– Пришёл, – ответил он и почувствовал, как голос вдруг огрубел, словно лихоманка продрала ему снутри горло, – Как ты?

– А я тут полки разбирала, травы сложила. Мяту, зверобой, чабрец, – Настя осеклась, и бросила взгляд на отца, – Обедать?

Силин не ответил, только кивнул. Потом прошел в горницу и сел на лавку. На столе лежала шаль. Олесина, которую, почти не снимая, носила теперь Настя. Тонкая, пахнущая полынью; от запаха у него сжалось сердце. Надо было говорить. Сейчас. Пока не спрятался за домашними мелочами, пока не потянул разговор о хлебе, дровах, соседских новостях.

– Настя… – начал он и замолчал. Настя уже накинула платок на голову. Он увидел её тонкую шею, светлую прядь, выбившуюся из-под платка. Замолчал, снова собираясь с мыслями. Скажу – и станет тише. И безопаснее. И мне дышать спокойнее. Она, словно угадав его тягость, села на край лавки, положила ладони на колени.

– Тятенька, – сказала тихо, – позволь мне завтра в поле. Недалече, к перелеску. Там на южной кромке травы цветут уже вовсю. Надо бы взять пока не отцвели. Да и корень кое-где поднять.

Он вскинул взгляд. Внутри отозвалось привычной тревогой. Поле, ветер, пустота меж кустов, внезапная тень. Темная тень за спиной дочери. Его ночной кошмар, повторяющийся раз от разу.

– Одна не поедешь, – сказал он резко, так чтобы в корне пресечь возражения, – Скажи Вельмату, пусть с тобой будет. Без него ни шагу.

Она кивнула, легко, без торга.

– Хорошо, – Настя быстро встала и пошла в свою светелку собираться.

– Засветло, чтобы были тут, – Силин сделал паузу и улыбнулся, видя, как обрадовалась Настя, – Вельмату скажу сам.

Настя обернулась на пороге. На миг остановилась, словно захотела подойти ближе, обнять, но возвращаться не стала. Только улыбнулась. Открытой и радостной улыбкой. Скорее детской, а не девичьей. И быстро ушла к себе. Силин проводил её взглядом. Невысказанные слова легли тяжёлым камнем в груди. Не сегодня. Сегодня он не готов.

Когда дверь за ней мягко притворилась, тишина сделалась осязаемой. В углу теплилась лампада, золотила краешек киота. Силин встал, перекрестился, постоял, глядя на лики. Потом снова сел, и положил ладони на стол. Доска была выскоблена дочиста, тёплая. Только на краю темнела едва заметная царапина, та самая, что осталась от его ножа. Соскочил некстати с руки и глубоко врезался в дерево. Олеся тогда подошла к нему из-за спины, смеясь, накрыла его руку своей. Потом мягко отобрала нож:

– Угомонись уже. Хватит воевать! Стол он тебя всё равно переживёт.

Силин прикрыл глаза.

– Переживёт…

Сам не заметил, как произнес это вслух. Тишина повисла в воздухе. Остались только запахи и ровный тяжёлый стук его сердца. Пряная трава. Тёплая зола. Её волосы. Защемило грудь. Олеся. Она была в каждой вещи. Он вспомнил её голос – тихий, ровный, когда она шептала. Я не оставлю вас, я же Берегиня…