Алексей Домбровский – Печать Мары: Стрела (страница 2)
– Олеся, Олесенька…
Силин рухнул перед ней на колени, поднял голову, прижал её к груди. Услышал, как рядом заплакала Настя, но даже не попытался утешить дочь.
– Николка, не плачь… Вода мертвая и вода живая. Жизнь за жизнь.
Она прошептала это чуть слышно. Он и не заметил, как слезы сами брызнули у него из глаз. Олеся с трудом подняла руку. Провела, чуть касаясь пальцами, по мокрой от слез щеке Силина. Ее прикосновения были легкими и успокаивающими. Только после них на щеках Силина остались кровавые следы. Которые он смывал своими слезами. Олеся улыбнулась. В ярко-голубых глазах тоже стояли слезы. От этого они казались бездонными голубыми озерами.
– Николушка… Не горюй, я не оставлю вас… я же …
Она не смогла закончить. Дыхание её прервалось, в груди захрипело. Озерная гладь в очах Олеси подернулась льдом. Взгляд остановился. Голубые озера навек сковал могильный холод.
– Олеся… Олесенька…
Настя бросилась ей на грудь. Силин бережно опустил голову Олеси на пол и закрыл ей веки. Лег рядом с ней, прижался к её волосам. И снова ощутил её запах. Терпких пряных трав и горькой полыни.
– Я не оставлю вас, я же Берегиня…
Знакомый голос прошептал ему эти слова в голове. Силин лежал молча, закрыв глаза. Из-под его опущенных век текли слезы. А рядом надрывно рыдала Настя.
Пролог
Матушке игуменье не спалось. Второй день что-то беспокоило её, не давая покоя ни днем, ни ночью. Лунный свет, пробивающийся сквозь узкое оконце, наполнял келью мягким серебристым сиянием. Грубо отесанные бревна, из которых была выложена стена, отбрасывали странные причудливые тени. Матушка Евсевия зажгла свечу. Пробовала читать, но сосредоточиться на житие Марины Антиохийской никак не получалось. Она сама не знала почему, но судьба Марины, которая добровольно шагнула в пасть дьявольскому дракону, была ей близка. Раз за разом перечитывала она, как дева, перекрестясь, вышла из утробы пожравшего её змея. «Радуйся, Марина, разумная голубица Христова, что победила злого врага! Радуйся и веселись, дочь горнего Сиона, что пришел день веселия твоего, когда войдешь ты с мудрыми девами в чертог нетленный бессмертного Жениха, Царя Небесного!» Но на этот раз чтение не помогло. Игра теней на стене не давала сосредоточиться. Евсевия бережно закрыла книгу, отложила на полочку, которая стояла возле узкого ложа. Быстро накинула на голову апостольник и вышла из кельи.
Ночь была прохладная. Игуменья повела плечами, согреваясь. Огляделась. Старая деревянная церковь Николая Чудотворца, построенная почти сто лет назад, стояла в перевязи строительных лесов. Матушка Евсевия тяжело вздохнула. Работы шли очень медленно. Трудники работали споро и на совесть, не пили. Не то, что монастырские крестьяне, которых она поначалу привлекла к работам. Но всё равно, делали очень уж чинно и неторопливо. Мужчины, пусть и Божьи работники, уже одним своим видом смущали монахинь.
Игуменья обошла церковь справа и пошла было к Богоявленскому собору. Но тут остановившись. В одном из окошек церкви блеснул отсвет пламени. Матушка Евсевия пригляделась. Да нет, померещилось. Она с облегчением перекрестилась, но тут отсвет появился снова. Ох ты, Господи! Игуменья быстро развернулась и заторопилась обратно. Лето было сухое, и она строго-настрого запретила оставлять свечи без присмотра. А тут! Кому вообще пришло в голову ставить их в ещё не освященном после ремонта храме. А может, какой-то трудник лампу забыл погасить? Ух, я ему!
Матушка остановилась на пороге, взялась за ручку, согнулась, тяжело дыша. Уж не девочка так бегать по ночам. Выдохнула и открыла тяжелую скрипучую дверь. Вошла, быстро перекрестилась и остановилась, осматриваясь. Внутри храм был похож на настоящую чащу. Строительные леса занимали почти всё пространство. Струганные жерди, как голые безлистные стволы, тянулись вверх. Их кроны-площадки терялись в полумраке где-то вверху. Косые лучи холодного лунного света пронзали темноту. Тихо. Никаких зажженных лампад, забытых ламп и оставленных свечей. Все-таки померещилось. Ну и хорошо.Матушка Евсевия с облегчением осенила себя крестным знамением. Пошла к выходу, но снова остановилась. Прислушалась. Звуки. Приглушенные, доносящиеся откуда-то издалека. Точно. Это же в приделе Святого Георгия. Это же его видно было от собора! Игуменья решительно зашагала между лесов. Голос стал звучать сильнее. Негромкий речитатив. Старческий, надтреснутый.
– Грешной Литова, сюдовт Литовэ.
Арасель Лuтовань, ладизэ-чиезе
Проклял Литову батюшка,
Прокляла Литову матушка…
Игуменья завернула в сторону придела. Пригнувшись, решительно шагнула в узкий проем. На коленях среди зажженных свечей стояла монахиня.
– Выдадим тебя Литова,
Просватаем тебя Литова, тебя просватаем,
Продадим Литова, продадим!
Так Литову за чужеземца прочили…
– Замолчи!
Голос оборвался. Стоящая на коленях женщина не решалась обернуться. Только лопатки подрагивали под выцветшей от времени рясой. Игуменья подошла к ней и повернула лицом к себе. Тут же отпрянула.
– Как… Как. Это… Ты. Старица… Да как же?
Евсевия отшатнулась. Старица поднялась с колен. Выпрямилась. Игуменья ожидала, что та бросится к ней в ноги, но старица стояла молча. Отблески пламени от свечей пылали в её глазах. Казалось, что это в них горел желтый огонь. А потом зрачки начали сужаться. Пламенные круги вытянулись в овалы, постепенно вытягиваясь по краям. Пока не стали похожи на две пылающие щелки.
– Изыди!
Игуменья крикнула, срывая голос в фальцет. Сделала шаг назад, боясь повернуться к старице спиной. Та стояла неподвижно. Потом заговорила:
– А она попала к Нишке,
Сына бога-молодцу…
– Ты что! Окстись.
Игуменья попыталсяь перебить старицу, но напрасено. Тогда она, пятясь, вышла из Георгиевского придела. Наскочила спиной на угол от лесов. Ударилась, но даже не почувствовала боли. Следом на ней шла старица. Не приближаясь, но и не отставая. И продолжала читать нараспев, как молитву, слова на незнакомом языке:
– Сыну бога-молодцу,
Богу грома и дождя…
Евсевия сделал ещё один шаг назад и запнулась. Под ногами лежал забытый строителями топор. Она быстро подхватила его и выставила перед собой.
– Не подходи, дьяволица. Не доводи до греха.
В голосе игуменье прозвучал страх. Старица только усмехнулась, и пламя полыхнуло в её глазах. Адское. Игуменья ударила, не раздумывая. Когда-то в молодости она была простой крестьянкой девкой и чем-чем, а топором пользоваться умела. Но то ли годы взяли свое, то ли старица оказалась слишком проворной, стальное лезвие только рассекло воздух. Игуменья еле удержалась на ногах, увлекаемая движением удара. Топор ударил в стену и чуть не выпал из её рук.
Евсевия занесла его для нового удара и замерла. Вместо стены удар топора пришелся на икону Богоматери. Кощунственная трещина легла недалеко от лица. Топор выпал из рук. Из глаз брызнули слезы. Как… Как!!!
– Нечестивица! Это всё из-за тебя. Будь ты проклята! Проклята!!!
Голос игуменьи гремел под сводами храма. Старица улыбнулась. Широко и хищно. Не доходя до алтаря, она встала, раскинула руки и запела:– Как Литова собралась-отправилась,
Как Литова собралась-поехала,
Огнями Грома небо наполнилось,
Жаркими молниями земля осветлилась,
Земля, небо потонули в грохоте,
Небо и земля задрожали…
Где-то вдалеке громыхнуло. Потом ещё раз. Уже ближе. Там, снаружи, стремительно надвигалась гроза. Молния ударила совсем рядом. Грохот грома ворвался под своды храма одновременно с ярким всполохом. Игуменья упала на колени. В голову пришел только недавно читанный тропарь Великомученице Марине Антиохийской:
– Агница Твоя, Иисусе, Марина
Зовет великим гласом:
Тебе, Женише мой, люблю,
И стражду Тебе ради…
Старица по-прежнему стояла на своем месте и пела свое. Голоса обеих женщин сливались вместе и, казалось, звучали в унисон. Только грохот грома перекрывал и заглушал их.
– И умираю за Тя, да и живу с Тобо-ою,
Но яко жертву непорочную приими мя,
с любовию пожершуюся Тебе…
– Бог Грома Литову отпустил
И на землю доставил…
Молния ударила в крышу. Из-под купола брызнул фонтан искр. Высохшее за сто лет дерево полыхнуло, как лучина. Огонь охватил деревянную церковь, словно зловещее пламенное чудовище, пробудившееся от долгого сна. Казалось, что все стены вспыхнули одновременно. Языки пламени, словно жадные звери, цеплялись за старые деревянные балки, перескакивали по переплетенным строительным лесам на стены. Дым заполнил внутреннее пространство. Лунный свет едва пробивался сквозь него, создавая иллюзию, будто церковь погружалась в двойственный мир света и тьмы.
– Яко Милостив, спаси души наша!
Отчаянный крик Евсевии потонул в шуме пламени. Он заглушил все звуки, наполняя пространство грохотом, подобным гневному реву невидимого зверя. А потом зверь вырвался наружу.
Монашки, разбуженные громом, высыпали на улицу. Они робко жались вдоль стены сестринского корпуса, молча наблюдая, как горит Никольская церковь. Огонь взметнулся вверх, выше маковки и креста, озаряя темноту ярким, пульсирующим светом. Окутанная ночным мраком, деревянная церковь пылала. Пламя, словно древний дракон, расправило свои могучие крылья. Как аспид, который обвивает добычу, огонь охватил церковь со всех сторон прежде, чем обрушить на нее всю мощь своего огнедышащего дыхания.