Алексей Домбровский – Печать Мары: Стрела (страница 14)
Всадники в тишине ехали по пустым улицам. Редкий прохожий бросал на них тревожный взгляд и спешил дальше по своим делам. Рогатки, отделявшие ночью городские сторонки, были отодвинуты в сторону и валялись по обочинам. Ни сторожей, ни земских ярыжек тоже не было ни видно, ни слышно. Ворота в детинце были открыты. Пятеро стрельцов стороживших выезд в сердце крепости даже не встали с бревна, на котором коротали время караула. Только что проводили прибывших ленивым равнодушным взглядом. Около двора воеводы отряд остановился.
– Тимоха, здеся ждите, я к воеводе.
Рейтары, гремя оружием и доспехами, спешились. Силин кинул повод одному из подчиненных, а сам пошел в высокому, рубленному из огромных бревен трехэтажному терему. Быстрым шагом взошёл на высокое крыльцо. Дородный стрелец с бердышом в руках перегородил Силину дорогу.
– Ясак.
– Дерзай.
– Проходь!
Стражник снисходительно ответил и неторопливо отодвинулся в сторону, освобождая путь. Чтобы пройти, Силин попробовал протиснуться боком между дверью и стрельцом. Дверь была довольна широкая, но живот детины занимал большую часть пространства. Николка развернулся на толстяка и так на него глянул, то тот тут же втянул пузо и пробормотал:
– Прощения просим, воевода… Василь Максимыч наверху у себя…
Силин не ответил. Молча прошёл мимо караульного и загрохотал тяжелыми сапогами по лестнице.
#
Силин пригнул голову и зашёл в просторную темную палату. Ставни на окнах были наглухо закрыты. Только огарок свечи на длинном столе и тусклая лампадка у икон в Красном углу.
– Ты кем будешь?
Голос темниковского воеводы Василия Челищев звучал глухо. Силин не сразу заметил говорящего. Только темный силуэт за столом.
– Николка Силин, сын боярский из Ёгны. Десять рейтар со мной. Меня Елагин, Петр Макарыч, курмышский воевода прислал. Обоз с Рождественского монастыря привели.
– Рейтары – это хорошо. А вот обоз – это зря.
Силин недоумённо посмотрел на воеводу.
– Что ты вылупился-то так. Воры тут и там. Под город уже подходят. А у нас стены, ты сам видел… Только тут и сможем отсидеться.
Воевода резко встал. Стул, на котором он сидел, с грохотом упал на пол. Здоровенный, в мохнатой душегрейке, он вывалился из темноты. Пошатываясь, подошёл к Силину. Посмотрел на него пьяными, в красных прожилках глазами. Придвинулся ещё ближе. Обдавая запахом браги, затарахтел:
– Вот что я скажу тебе, Силин, сын боярский, плохо тут совсем. Половина людишек моих разбежалась. Остальные, что под себя не ходят от страха. Воры уже, говорют, в Старом городе. А верховодят ими, ворами этими, колдуны…
Силин стоял молча. Воевода махнул на него рукой, нетвердой походкой добрался до двери и гаркнул:
– Славко-о-о, вина давай сюды!
За дверью дробно застучали чьи-то каблуки. Надо думать, невидимый Славка побежал выполнять приказание начальства. Воевода развернулся к Силину, но его мотануло. Чтобы устоять, он схватился за дверной косяк.
– Колдуны енти, – Челищев замахал в сторону Силина назидательно поднятым пальцем, – девка и хлопец, моло-о-оденький совсем. Атаман ихний, Федька Сидоров. И не скажешь, что чародей. А как людишек резать начнет и сердца их жрать… Вот тогда сразу видать… Колдун знатный!
Челищев снова подошёл к Силину.
– Ну что ты всё зыришь-то меня так! А?
Силин помолчал. От воеводы пахло старым перегаром, чесноком и… страхом. Неподдельным, животным ужасом. Не мудрено, что с таким предводителем полвойска разбежалось. Хорошо ещё, что не всё. Силин хотел съязвить. Но поглядел в бегающие испуганные глаза Челищева и сдержался.
– Пойду, я Василь Максимыч, посмотрю, как мои рейтары разместились
– Пойдешь, пойдешь… ещё успеешь… Ты вот думаешь, допился Васька-то Челищев… Да? Думаешь! – воевода снова погрозил Силину пальцем. – А я… я…
Воевода вернулся к лавке и тяжело опустил на неё свое грузное тело. Посидел молча, опустив голову. Казалось, даже задремал. Потом встрепенулся:
– Ты знаешь, Силин, я смерти не боюсь. Видывал всякое в жизни-то… Но как морок какой на всех нашёл… Боятся людишки, не как вои, а как бабы какие-то… Как зараза какая на всех нашла… Хотя… и мне не по себе. Сам видишь.
Воевода махнул рукой и отвернулся.
– А ты прям сам, Василь Максимыч, видел колдуна этого… или так, слухи.
– Слухи Силин, слухи… не больно-то он щадит нашего брата. Девку видел вчерась как раз. На том берегу Мокшы стояла. Закрытая вся… лица не видать. А рядом с ней всадники… все в красном. Немного… человека три-четыре… всегда, говорют, с ними ездит. Заплечники ее…
Воевода тяжело вздохнул. Говорил складно, как и не пил будто.
– Постояли мальца и ушли. Я сам на башне был. Они-то ушли, а на меня вдруг такая тоска накатила. Аж зубами заскрипел…
В этот момент в горницу ворвался запыхавшийся Славка.
– Что долго так? – воевода напустил на себя грозный вид.
– Да это… изволили всё выпить, Василь Маскимыч… В кабак бегал. Вот только пиво и осталось.
– И…
Славка захлопал глазами.
– Давай суды, не тяни…
Воевода почти вырвал их рук служки глиняный кувшин и начал жадно пить, проливая пиво на грудь. Потом громко рыгнул, присел на лавку, привалился в стене и тут же захрапел.
Силин помолчал, немного постоял и вышел, не попрощавшись.
#
Из Темникова уехать Силину быстро не получилось. Воевода, протрезвев на короткое время, наотрез отказался отпустить его обратно в Курмыш. Николка хотел послать Насте весточку о том, что задерживается, но гонец до монастыря не доехал. У деревни Русское Тувеево наткнулся на воровскую засаду и еле унес оттуда ноги. Силин хотел поехать сам, но воевода грозился засадить его в поруб. Силин бы и наплевал на запрет, но как раз в это время в Темников пришел купеческий обоз из Арзамаса. Один из купчишек, суконщик Ермолай, сделал крюк и заехал на богомолье в Рождественский монастырь. Силин встретил его у въездных ворот. Купец стоял обок телеги, которую досматривали городские стрельцы, стоящие на воротной страже.
– Как добрался добрый человек? Говорят, в Пурдокши заезжал?
Купец глянул на спрашивающего из-под густых бровей:
– Бью челом, государь! Добрался Слава Богу. А в Пурдошки не заезжал я. Не был тама.
Но не успел Силин разозлиться на Булаева за неверную весть, как купец продолжил таким же спокойным невыразительным тоном:
– В монастыре был, в Пурдошках нет, не был…
– Фу ты, черт… – Силин хотел сплюнуть, но спохватился и перекрестился.
– В нашем деле государь точность нужна. Сукно-то нынче дорогое, сам знаешь, один вершок туда, вершок сюда. Кому ерунда, а кому потом отвечай перед совестью и Богом, – купец тоже перекрестился, но в отличие от Силина широко и размеренно, – вот недавно…
– Подожди, подожди… – Николка прервал словоохотливого суконщика, – ты скажи, всё там в монастырях и окрест покойно?
– Да покойно, не боись государь. Всё тихо и благочинно! Монахи меня хорошо встретили. Накормили с дороги, хоть и пост у них. Принесли и кваса, прям холодного, и из полбы кашу согрели, и …
– Мил человек, понял я… А в женской обители как?
– В женской? – Ермолай с искренним удивлением глянул на Силина, – так в женской я-то не был. А чего там делать? Настоятельница злющая, прости Господи!
Купец опять размеренно и неторопливо перекрестился.
– Ясно с тобой, – Силин махнул на купца рукой.
Суконщик сообразил, что начальствующий человек не очень доволен его расказом, тут же засуетился.
– Да ты не пойми меня государь неправильно. Всё спокойно там – и в монастырях, и в Пурдошках. При мне даже из Красной слободы монахи-погорельцы пришли… Вот у них там да… воры разгулялись. А там-то спокойно… И крестьяне оброчные, что при монастыре – тихие, и с мордвой, и с татарами… всё мирно. Ты государь не переживай, спокойно там…
#
Силин, поучив известие от суконщика, немного успокоился. Чтобы как-то скоротать время, принялся помогать, чем мог для укрепления обороны города. А укреплять было что. Город так и не был ещё отстроен после большого пожара, уничтожившего большую часть не только строений, но и крепости. Уже на второй день пребывания в Темникове Силин познакомился с Егоркой Завалишиным, начальником людей пушкарского чина. Был он из торговых людей и верховодил немногочисленными пушкарями, воротниками и кузнецами. Жил Завалишин на окраине города, около Мокшы. Может, из-за этого и не стал погорельцем. Сам держал три лавки. В одной торговали москательем, в другой солью и рыбою, в третьей – ссыпным хлебом, кожей, солью, медом. Человек он был не бедный и даже немного образованный. Лаки, краски, клеи и, главное, аптекарские смеси, которые Егорка продавал в москательной лавке, требовали определенного уровня знаний. После пожара торговля шла вяло, поэтому всю свою энергию Завалишин направил на выполнение служебных обязанностей.
Но если в зельях, мазях и пилюлях Завалишин разбирался неплохо, то в пушкарском деле не был так сведущ. Сказались долгие годы спокойной жизни в непорубежной крепости. Немногочисленные пушки были расставлены на обновленных стенах кое-как. Опасные направления не были прикрыты, ядра были какие угодно, только не чугунные, картечи совсем мало. Силин хоть и был когда-то в гусарах, благодаря службе в Курмыше и тесному общению с Уве, в пушкарском деле разбирался неплохо. Помог правильно расставить орудия, чтобы лучше прикрыть опасные направления, распределить заряды и подготовить новые. Даже кузнецам посоветовал не просто нарубить свинец для картечи, а после ещё обкатать полученную дробь и засыпать её в мешочки, чтобы не портить пушечных стволов. Но главное, пушкари начали стрелять, приноравливаясь ставить прицел на приметные точки. Стреляли, конечно, мало, чтобы понапрасну не тратить и так невеликие запасы пороху. Стрельбы изрядно напугали не только темниковских обывателей, но и самого воеводу. Но нет худа без добра. Благодаря этим учениям, мещане и лавочники, набранные по прибору в пушкарский чин, стали немного похожи на настоящих пушкарей.