Алексей Делуков – Хроники Сальвана. Синдром растоптанных подошв (страница 2)

Этот кто-то знал, что он врач. Знал, что у него есть пациенты. Знал про симптомы.

Антон посмотрел в темное окно. В отражении он видел себя – усталого, небритого, с красными от недосыпа глазами. Врач-реаниматолог, тридцать два года, убежденный материалист, атеист.

За стеклом, в темноте, ему почудилось на мгновение, что кто-то смотрит в ответ. Из серой пелены дождя. Холодными глазами.

Он моргнул – видение исчезло.

Антон резко отшатнулся от окна, задернул штору. Сказал вслух, чтобы разорвать тишину:

– Ты идиот, Волохов. Неквалифицированный идиот. Врач высшей категории, кандидат наук, а ведешь себя как подросток после фильма ужасов.

Слова прозвучали глухо, не разогнали страх. Телефон на столе мигнул – пришло сообщение. Антон не подошел. Через минуту – еще одно. Потом еще. Он заставил себя вернуться к столу, взял телефон.

Три сообщения. Одно за другим.

«Ты боишься. Это правильно.»

«Но страх не должен мешать. Иначе они умрут.»

«Завтра. 23:00. Я буду ждать.»

Антон выключил телефон. Сунул в карман. Сказал себе: «Утром решу».

И вышел в коридор делать обход.

Но в глубине души Антон уже знал ответ.

Он придет.

Потому что трое пациентов в палате интенсивной терапии всё еще перебирали ногами во сне.

Потому что им было холодно.

И потому что впервые за три года, с тех пор как он вернулся с того света, у него появилась надежда, что он не сумасшедший.

В палате интенсивной терапии горел приглушенный свет. Трое лежали неподвижно, только ноги ходили ходуном под одеялами. Антон подошел к первому, грузчику с Нарвской. Наклонился. Глаза у мужика были открыты, но смотрели куда-то внутрь, в себя. Губы шевелились.

– Что? – тихо спросил Антон.

– Холодно… – выдохнул грузчик. – Вода… дорога… мама…

– Какая мама?

Пациент не ответил. Веки дрогнули, закрылись. Ноги перестали двигаться.

Антон постоял минуту, глядя на этого огромного мужика, который сейчас казался маленьким и беззащитным, как ребенок. Потом поправил одеяло, выключил свет и вышел.

– Я приду, – сказал он в пустоту коридора. – Обязательно приду.

А где-то под землей, под тысячами тонн гранита и бетона, в старых коллекторах и затопленных подвалах, мерно стучали невидимые шаги.

Топ-топ-топ.

Тысячи ног.

Идущих снизу.

Антон Волохов, реаниматолог, тридцати двух лет, убежденный материалист и атеист, стоял в коридоре больницы и слушал эту тишину. И знал: завтра в одиннадцать вечера он будет на Смоленском кладбище.

Потому что те, кто стучит снизу, не замолчат, пока кто-то живой не ответит.

А ответить больше некому.

Глава 2. Смоленское

Антон не спал всю ночь.

Ворочался на продавленном диване в ординаторской, пил жидкий больничный кофе, дважды ходил в палату к своим «топотунам». Они лежали неподвижно, привязанные ремнями, и только ноги их двигались – медленно, ритмично, будто в такт музыке, которую слышали только они.

Он даже не пытался уснуть – знал, что не получится. Вместо этого сидел на подоконнике в ординаторской, пил остывший кофе и смотрел, как дворники в желтых жилетах смывают с асфальта ночную грязь. Редкие машины проезжали по лужам, разбрызгивая воду. Город просыпался, серый, мокрый, равнодушный. Антон завидовал этому равнодушию.

Первый, грузчик с Нарвской, что-то бормотал. Антон наклонился ближе.

– …холодно… вода… дорога… мама…

– Кому мама? – тихо спросил Антон.

Пациент не ответил. Глаза его были открыты, но зрачки не реагировали на свет фонарика. Антон посветил себе под ноги – ступни, обмотанные бинтами, казались неестественно тяжелыми, будто налитыми свинцом. Он не решился разматывать бинты. Видеть это еще раз не было сил.

Утром, сдав смену, он поехал домой.

В раздевалке столкнулся с заведующим отделением – Серебрицкий приходил пораньше, любил появляться внезапно, ловить врачей на нерадивости.

– Волохов, – Серебрицкий окинул его взглядом, – ты на себя в зеркало смотрел? Мешки под глазами как у боксера после нокаута.

– Спал плохо, Семен Борисович.

– Все плохо спят. А работать надо. Твои трое – как?

– Стабильны.

– Стабильны – это хорошо. Иди отдыхай. Вечером чтобы был как огурчик.

Антон кивнул и вышел. «Как огурчик». Интересно, огурчики бывают такими, как он себя чувствовал? Наверное, только маринованные – вялые и плавающие в рассоле.

Квартира на Петроградской стороне встретила его запахом пыли и вчерашнего борща, который так и стоял в кастрюле на плите. Антон жил один. Три года назад, после клинической смерти, ушла Лена. Собрала вещи за час, даже не хлопнула дверью – закрыла тихо, будто боялась разбудить. Сказала напоследок: «Ты как будто не здесь, Антон. Ты есть, а тебя нет. Я так не могу». Она была права. Он и сам чувствовал, что часть его застряла где-то там, в те минуты, когда сердце не билось, а перед глазами плыли лица, которых быть не могло. Он не рассказывал ей про эти лица. Может, зря. Может, если бы рассказал, она бы поняла. А может, сбежала бы еще быстрее.

Антон принял душ, пытаясь согреться. Вода была горячей, но кости всё равно ломило, будто он сам подхватил эту странную болезнь. Он посмотрел на свои ступни – обычные, бледные, человеческие. Выдохнул.

Он специально сделал воду погорячее, почти кипяток, стоял под струей, пока кожа не покраснела. Потом вылез, посмотрел в запотевшее зеркало. Из тумана на него смотрел незнакомец – осунувшийся, с красными глазами, с трехдневной щетиной. Антон провел рукой по лицу, стер пар. Незнакомец в зеркале сделал то же самое.

– Ты еще жив, – сказал Антон своему отражению. – Вроде.

Отражение промолчало. Оно всегда молчало. Но сегодня в его молчании чудился упрек.

Вспомнил сообщение.

«Смоленское кладбище, вход со стороны набережной. 23:00».

Он думал об этом весь день, лёжа на диване и глядя в потолок. Полиция? Маньяк? Секта? Разыгрывающие коллеги? Проще всего было не пойти. Забыть, удалить сообщение, сделать вид, что ничего не было. Продолжать лечить пациентов традиционными методами, ждать, пока болезнь пройдет сама или пока кто-то наверху не примет решение списать всё на новую инфекцию.

Но Антон знал: болезнь не пройдет.

И пациентов будет больше.

В семь вечера он поднялся, оделся. Долго стоял перед шкафом, выбирая, что надеть для встречи с неизвестностью. Старые джинсы? Свитер грубой вязки? Куртка с капюшоном – в ней хоть лицо спрятать можно. Обул самые удобные кроссовки – мало ли, бежать придется.

В рюкзак кинул фонарик, запасные батарейки, паспорт – на случай, если полиция замела. Перцовый баллончик, который когда-то купил для Лены и так ни разу не применил, переложил в карман куртки, поближе.

Уже у двери остановился, вернулся на кухню, схватил со стола нож – обычный кухонный, с деревянной ручкой. Подержал в руке, почувствовал тяжесть. Потом выдохнул и положил обратно.

– Не бандит, – сказал он вслух. – Ты врач. Идешь разговаривать.

Но баллончик оставил.

Выходя, поймал себя на мысли, что выглядит как сталкер-любитель, собравшийся в опасный рейд. Усмехнулся своему отражению в зеркале прихожей.

– Ты псих, Волохов, – сказал он вслух. – Настоящий псих.