– Опять мост? Этим бармалеям на мостах прям мёдом намазано? Что ни мост – то засада!
– Удобно нападать. Жертва не может развернуться и быстро ответить.
– Ника, это был скорее риторический вопрос.
А вот капитан Григорьев, видимо, и сам пришёл к похожему выводу. В его взгляде отчётливо метались мысли о том, что бумаги «зелёных» хоть и были подписаны императрицей, но там точно ничего не сказано про то, что его полномочия тут прекращаются. А если эти пытаются его подвинуть, то хрен им поперёк горла!
— Взвод, ко мне! — неожиданно скомандовал он. — Окружить этих «гвардейцев»!
В следующее мгновение всё смешалось. «Зелёные» выхватили оружие, но были уже окружены. Их командир крикнул:
— Вы все умрёте за это! Его величество Иван…
Выстрел капитана оборвал его речь. Пуля попала точно в лоб.
— Предатели! — крикнул Григорьев. — Уходим направо, через болото!
Пока гвардейцы связывали двоих уцелевших, я медленно подошёл к карете принцессы. София выглядывала из окна, её глаза были полны страха.
— Всё уже в порядке, ваше высочество, — успокоил я.
Иоганна Елизавета тоже выглядела потрясённой.
— Кто …, кто эти люди? Они же одеты в вашу форму!
— Сторонники Ивана шестого, ваша светлость, — ответил я. — Они хотели сорвать ваш приезд в Петербург.
Капитан Григорьев, подъехав, мрачно добавил:
— Теперь мы хоть знаем, кто стоял за вчерашним нападением.
Он посмотрел на меня с осуждением.
— Поручик, я приказал вам ехать в санях. Извольте занять своё место.
Когда кортеж тронулся, я почувствовал, как боль в боку усиливается.
– Пульс снова учащается, — обеспокоенно сказала Ника.
– Знаю. Но теперь хотя бы с одними неизвестными стало меньше. А я даже шпагой сегодня не помахал!
Болото мы миновали по большой дуге, потеряв почти три часа, зато оставили засаду далеко позади. А впереди, за снежной пеленой, скоро уже начали угадываться очертания пригорода Петербурга.
…
Очнулся я не под рёв труб, не в лазарете и даже не в палатке на снегу. А в небольшой, но неожиданно уютной квартире.
С потолка свисала паутина, окна были заклеены промасленной бумагой, а в ногах на грубо оштукатуренной плите урчал пузатый чугунный котёл. Рядом, на табурете, дремал Степан, держа в руке ложку и миску с какой-то бурдой, подозрительно похожей на овсяный суп.
Я моргнул и снова закрыл глаза. Голову ломило, в боку ныли швы, а мысли путались.
– Доброе утро! — Ника, как всегда, успела поздороваться первой.
В голове опять стрельнуло.
– Ника, а давай ты больше никогда не будешь со мной здороваться и желать «Спокойной ночи»! Мы с тобой и так никогда не расстаёмся, и всегда на связи, и лишние слова нам ни к чему.
– Твоё извечное желание оптимизировать код? Информация только по сути. Принято.
– Где я?
– Двухкомнатная квартира в доходном доме на Васильевском острове. Принадлежала ранее твоей любимой тёте, родной сестры матери, Варваре Львовне. С её смертью полгода назад поручику Соколову достались ключи от этого уютного гнёздышка.
– Гнёздышка? – я опять посмотрел на паутину на потолке. – Не в казарме?
– Офицеры квартируют в городе. Тем более ты служишь в лейб-кампании. Элита…
– Как я сюда попал?
– В дороге ты потерял сознание, когда капитан Григорьев распорядился отправить тебя в госпиталь. Но Степан как-то его убедил, что дома тебе будет лучше.
– Домой? Без сознания? А если бы я умер?
– Денег на офицерскую палату при тебе не было. И твой денщик решил, что …
– Жмот! В сапоге деньги были. И он знал.
– Экономный! Тебе же ещё надо на что-то будет жить…
– Если бы помер, уже бы не понадобились…
– Он хотел, как лучше. Не ругай его уж сильно. К тому же я следила за твоими показателями жизнедеятельности. Тебе ничего не угрожало.
– Ладно. Уломала. Не буду никого ругать. Но…
– Ну вот, очнулся! — донеслось с табурета. — А я уж думал, что вас всё ж в лазарет, да по новой… Поди, не помните даже, как добирались?
— Помню, — прохрипел я. — Как в телеге трясло, и лекарь всё пытался меня обмазать какими-то слизнями.
— Это ж не слизни были, а мазь по рецепту самого Бидлоо! – возмутился Степан. – Сильно помогает. Даже барон Черкасов хвалил.
Я с трудом поднялся, осматриваясь. Квартира действительно небольшая, двухкомнатная. Потолки высокие, мебель старенькая, но добротная. Видимо, тётушка моя, Варвара Львовна, жила достойно. Или хотя бы старалась.
– Всё выглядит безопасно. За тобой не следят. Вчера приходил гонец из штаба. Оставил письмо от Бестужева и пакет от Разумовского.
– Где они?
– На камине. В кожаном футляре.
Я дотянулся, вскрыл аккуратно первое письмо, которое, разумеется, было опечатано сургучом.
«Поручик Соколов. Вы проявили мужество, сообразительность и чувство меры в момент, когда другие растерялись. Ваш поступок не остался незамеченным. Императрица благосклонна. Однако в силу обстоятельств вы временно отстранены от участия в мероприятиях при дворе.
Приказом по лейб-кампании вас ждёт награда. Так что, лечитесь. Через три дня вас навестит курьер с инструкциями.
Будьте благоразумны.
А.П.Б.»
Я перечитал письмо трижды.
Потом вскрыл второй конверт.
Там был приказ за подписью самого Алексея Григорьевича Разумовского о моём трёхдневном отпуске по ранению. Сухо. Ёмко. И чертовски тревожно.
– Это значит, что тебя не отстранили окончательно. Не зря рисковал собой.
– Знаю, Ника. Но три дня бездействия – это прям роскошь. Надо подумать, как их использовать. Но, для начала, показывай дорогу к отхожему месту. Сперва займёмся гигиеной.
…
В полдень в дверь постучали, и вскоре в комнату ввалился добродушный громила, с лицом, будто его лепили кулаками, и широченной улыбкой.
– Андрей Зайцев, лейб-гвардеец, твой сослуживец.
— Соколов! — с ходу заорал он. — Ну ты даёшь! Говорят, аж троих завалил!
— Один сам убился, второго я толкнул, а третий от испуга потерял сознание, – отозвался я, с трудом поднимаясь.
