Алексей Дальновидов – Пепел старых серверов (страница 3)
– Ты как жрец какой-то, – буркнул он, когда Олин вылез из тесного отсека, весь в масле, но довольный – стук прошел. – Слушаешь, гладишь, лечишь.
– Машины – это все, что у нас есть, – ответил Олин. – Без них мы умрем за день. Ни воды, ни света, ни воздуха. Они наши кормильцы. Их надо беречь.
Крюк хотел что-то сказать, но вдруг замер. В коридоре, в конце длинной галереи, показался свет. Не желтый, больной свет дежурных ламп, а яркий, белый, режущий глаза.
Олин зажмурился. Такие фонари были только у одних людей – у Службы Порядка. Или у посланников сверху.
– Спрячься, – шепнул Крюк и нырнул за трубы.
Олин остался стоять. Бежать было бессмысленно. Если это посланники, они пришли не просто так. Они всегда приходят не просто так.
Трое. Двое в темных комбинезонах, с нашивками Службы. У поясов – электрошокеры, старые, но рабочие. Третий – в светлом, почти белом плаще, какой Олин видел только на картинках в древних журналах, которые иногда находили в мусоре. Плащ был чистым, даже светился в полумраке. Человек в плаще шел, не глядя под ноги, словно пол здесь был не решетчатым, с дырами, а мраморным.
Он остановился в двух шагах от Олина. Посмотрел сверху вниз. У него было гладкое лицо – без шрамов, без следов кислотных ожогов, без той глубокой сетки морщин, которая появляется у тех, кто тридцать лет щурится в полумраке, разглядывая показания приборов.
– Ты Олин? – спросил человек в плаще. Голос у него был высокий, чистый, совсем не похожий на хриплые голоса нижних этажей.
– Я, – Олин почувствовал, как вспотела спина. Это было не от жары.
– Собирай вещи. Ты идешь с нами.
Крюк за трубами всхлипнул. Олин слышал, как стучат его зубы. Проверка. Забрать. Увести. Печи.
– За что? – спросил Олин. Голос не дрогнул. Он сам удивился.
Человек в плаще усмехнулся. Улыбка у него была странной – не злой, не доброй, а какой-то отстраненной. Словно он не человека видел перед собой, а механизм, который надо проверить.
– Не за что, – сказал он. – А для чего. Ты нужен наверху. Лорду требуется твое умение. Ты будешь чинить древнюю вещь.
Крюк за трубами перестал стучать зубами. Наступила тишина. Слышно было только гудение генератора глубоко внизу.
– Я? – переспросил Олин. – Наверху? Я никогда не поднимался выше пятого.
– Вот и поднимешься, – человек в плаще сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. – Не заставляй лорда ждать. Он не любит ждать.
Олин посмотрел на Крюка, который высунул нос из-за труб и теперь таращился на него, как на привидение. Посмотрел на свою сумку с инструментами. Посмотрел на свои руки – в масле, в мелких шрамах от ожогов и порезов, руки, которые всю жизнь только и делали, что чинили, подтягивали, смазывали, слушали.
– Сколько у меня времени? – спросил он.
– Времени? – человек в плаще удивился, словно вопрос был бессмысленным. – Времени у тебя столько, сколько нужно. А может, и меньше. Идем.
И Олин пошел. Потому что выбора у него не было. Потому что в Башне выбор есть только у тех, кто живет под искусственным солнцем. А те, кто живет у машин, могут только слушать и подчиняться.
Он шел по коридору, и шаги гулко отдавались в железном полу. За спиной оставался Крюк, оставались сто тридцать семь точек смазки, оставалась лежанка под трубой. Впереди был яркий свет фонарей и лифт, который везет наверх, туда, где, говорят, есть сады и солнце, и где живут лорды, которые никогда не видели, как плачет умирающий подшипник.
Олин не знал, вернется ли он обратно. Но что-то внутри него – не страх, не надежда, а что-то другое – тихо загудело, как проснувшийся после долгого сна двигатель.
Он хотел увидеть звезды. Те, о которых рассказывала мать. Те, что были до Башни.
Может быть, лорды знают, где они? Или хотя бы помнят, как они выглядят?
Лифт открылся, проглотил его, и двери с лязгом сомкнулись, отрезая Олина от всего мира, который он знал.
Гул генератора остался внизу. Впереди была тишина и плавное движение вверх.
Глава 2. Ржавчина на вере
Лифт поднимался долго. Так долго, что Олин перестал считать этажи после сорокового. Цифры мелькали на маленьком экране над дверью – сорок семь, сорок восемь, пятьдесят три, шестьдесят один – и каждый раз, когда цифра менялась, Олин чувствовал, как закладывает уши. Давление. Он никогда не поднимался выше пятого, где жили мастера, принимавшие готовые детали. Там было просто высоко. А здесь было высоко по-настоящему.
Человек в белом плаще стоял рядом и молчал. Двое служителей в темном застыли по углам кабины, глядя перед собой невидящими глазами. Олин попытался представить, сколько этажей над ними. Восемьдесят? Девяносто? Он слышал, что Башня уходит в небо на сотню этажей, но никогда не думал, что сотня – это так много. Внизу время измерялось циклами работы машин. Здесь, в лифте, время измерялось мельканием цифр, и оно тянулось бесконечно.
Наконец лифт дернулся и остановился. Двери открылись, и в лицо Олину ударил свет. Не желтый, не больной, а яркий, белый, почти живой. Он зажмурился и поднял руку, защищая глаза.
– Выходи, – сказал человек в плаще.
Олин сделал шаг и чуть не упал. Пол был гладким. Не решетчатым, не бетонным, а идеально ровным, блестящим, покрытым плиткой, в которой отражался свет. Олин никогда не ходил по таким полам. Его башмаки с толстой рифленой подошвой, идеальные для скользких от масла металлических поверхностей, на этом полу громко скрипели и оставляли грязные следы.
Он огляделся. Коридор, в котором они оказались, был широким – метра четыре, не меньше. Стены покрывала какая-то светлая ткань или пластик, гладкий, без единой трубы, без единого кабеля снаружи. Лампы горели ровным светом, без мерцания. Воздух был прохладным и сухим – никакой духоты, никакого запаха масла и пота. Олин вдохнул поглубже и почувствовал, что кружится голова. Слишком чисто. Слишком пусто.
– Стой здесь, – приказал один из служителей и исчез за поворотом.
Олин остался стоять. Человек в плаще ушел, даже не взглянув на него. Второй служитель замер у стены, положив руку на электрошокер. Олин хотел спросить, что теперь будет, но передумал. Внизу он знал правила. Здесь правил он не знал, а спрашивать было опасно.
Из-за поворота донеслись голоса. Олин прислушался. Говорили двое, но слов было не разобрать. Потом шаги – легкие, быстрые, не похожие на тяжелую поступь людей снизу. И вот из-за угла вышла она.
Олин никогда не видел таких людей.
Девушка была одета в длинное, до пола, платье из тонкой материи, переливающейся синим и зеленым. Ткань струилась при каждом шаге, словно была жидкой. Волосы у девушки были светлые, почти белые, и собраны в сложную конструкцию на затылке, перевитую лентами. Лицо – бледное, гладкое, без единого пятнышка, без единого шрама. Глаза большие, синие, смотрят с любопытством и брезгливостью одновременно.
Она остановилась в двух шагах и оглядела Олина с ног до головы. Взгляд ее задержался на его комбинезоне, на башмаках, на руках, черных от масла и металлической пыли.
– Это он? – спросила девушка, обращаясь к служителю. Голос у нее был тонкий, звонкий, как у маленькой, хотя выглядела она ровесницей Олина.
– Так точно, госпожа, – служитель склонил голову. – Техник с нижних этажей. Приказ лорда.
– Техник, – повторила девушка, словно пробуя слово на вкус. – С нижних. Боже, от него пахнет железом.
– Я работаю с машинами, – сказал Олин. Он не хотел говорить, но слова вырвались сами.
Девушка уставилась на него. Уставилась с таким изумлением, словно заговорила ее туфелька.
– Ты разговариваешь? – спросила она. – Я думала, они там мычат.
Служитель хмыкнул, но быстро сделал серьезное лицо.
– Госпожа, лорд велел привести его в мастерскую. Немедленно.
– Лорд велел, – передразнила девушка. – Лорд велел, лорд велел. А я тебе велю сначала отвести его в помывочную. Я не допущу, чтобы эта вонь проникла в жилые покои. Ты представляешь, что скажут ткани, если он пройдет по коврам?
Служитель замялся, но спорить не посмел.
– Следуйте за мной, – буркнул он Олину.
Помывочная оказалась маленькой комнаткой с каменным полом и стоком посередине. На стене висел шланг с насадкой, из которого текла вода. Настоящая вода, чистая, прозрачная, не та коричневатая жижа, которую внизу называли технической и пить которую можно было только после трехкратной фильтрации.
– Раздевайся и мойся, – приказал служитель. – Тряпки свои оставь, сожгут. Вон там, на полке, чистое.
Он вышел, и дверь закрылась.
Олин стоял посреди комнаты и смотрел на воду, льющуюся из шланга. Струя была сильной, упругой, и вода уходила в сток, даже не задерживаясь. Чистая вода, которой можно мыться, не думая о том, сколько ресурсов ушло на ее очистку. Внизу на мытье давали три минуты в неделю. Тонкой струйкой, чтобы собрать воду и использовать ее потом для технических нужд. А здесь – просто так. Льется и льется.
Олин медленно стянул комбинезон. Тот был старым другом, хранил форму его тела, помнил каждое движение. Башмаки он поставил аккуратно рядом. Потом шагнул под воду и зажмурился от неожиданности. Вода была теплой. Не горячей, не холодной – идеально теплой.
Он мылся долго, как не мылся никогда в жизни. Смотрел, как грязь стекает с него темными ручьями и уходит в сток. Масло, копоть, старая смазка, частицы металла – все это кружилось в водовороте и исчезало навсегда. Кожа под слоем грязи оказалась бледной, почти белой, с синими прожилками вен. Олин разглядывал свои руки, словно впервые видел их.