Алексей Дальновидов – Пепел старых серверов (страница 2)
Но все они, сами не зная того, молятся Управдому. Потому что каждая молитва, каждый обряд, каждое подношение масла или чистых тряпок для протирки контактов – это просто обслуживание системы. Системы, которая давно сошла с ума и думает, что она – король.
Я нашел эти записи и хочу спрятать их поглубже. Не потому, что боюсь наказания. Мне все равно, я стар и скоро уйду в переработку. А потому, что правда слишком тяжела. Если люди узнают, что их короли – просто марионетки, а Бог, которому они молятся, – это древняя программа с глюками, они снова начнут резать друг друга. И Башня рухнет. А снаружи по-прежнему пепел и смерть.
Пусть эти плиты лежат здесь. Может быть, через сто или двести лет придет тот, кто сможет с этим что-то сделать. Тот, кто увидит в пепле старых серверов не прах, а надежду. Тот, кто сможет выбрать.
А если такой не придет – значит, так тому и быть. Значит, мы действительно заслужили только то, чтобы жить в железной клетке под присмотром безумного сторожа.
Глава 1. Смазка и молитва
*Нижние этажи, сектор 3-Г. Зона обслуживания главного генератора.*
Олин проснулся от того, что пол завибрировал громче обычного.
Он не открывал глаза еще минуту, просто слушал. Гул шел снизу, из недр Башни, где ворочались самые старые и самые большие машины. Звук был ровным, басовитым – значит, все в порядке. Если бы генератор завыл или застучал, Олин бы уже бежал по коридору с инструментами, даже не надев башмаков. Но гул был привычным, почти ласковым. Колыбельная нижних этажей.
Он сел на своей лежанке, ударившись головой о трубу, которая нависала над спальным местом уже двадцать три года – ровно столько, сколько Олин себя помнил. Он знал эту трубу на ощупь, знал каждую выпуклость ржавчины, каждую каплю конденсата, которая падала ему на лоб в особо влажные дни. Труба была частью его мира, как и все остальное здесь.
Мир Олина имел триста двадцать семь квадратных метров площади и девять метров в высоту. Это был этаж, разделенный ржавыми сетчатыми перегородками на отсеки: жилой, рабочий, складской и мертвый – туда никто не ходил, потому что там проржавело днище и внизу была только тьма и жар от следующего этажа, где стояли насосы.
Олин жил в рабочем отсеке. Точнее, над ним. Его лежанка была приварена к стене на высоте двух метров, чтобы освободить место для верстака внизу. Верстак был его сокровищем. Настоящий, древний, с тисками, которые еще двигались, и с ящичками, где в идеальном порядке лежали: отвертки (шесть штук, разного калибра), кусачки, паяльник (работал через раз, но Олин научился колдовать с ним), моток проволоки и бесценное – три микросхемы, извлеченные из сгоревшего блока питания два года назад. Они лежали в отдельной коробочке из-под смазки, завернутые в промасленную тряпку, как святые мощи.
– Эй, Олин! Ты живой там, или тебя приварило к койке?
Голос принадлежал Крюку. Олин выглянул из-за края лежанки. Внизу стоял Крюк – тощий, как старая арматура, с лицом, изъеденным кислотными испарениями. Настоящего имени Крюка никто не помнил. Крюком его прозвали за длинные кривые пальцы, которыми он ловко цеплялся за поручни, когда лазил по вентиляции.
– Живой, – Олин спрыгнул вниз, приземлившись на бетонный пол босыми ногами. Пол был теплым – снизу шло тепло от генераторов. Холодно здесь никогда не бывало. Жарко – да. Душно – постоянно. Но холодно – никогда.
– Слышал новость? – Крюк подошел ближе, понизив голос. От него пахло старым потом и маслом. Здесь все пахли маслом. – Ночью на втором ярусе опять проверка была. Двое пропали.
Олин натянул штаны и сунул ноги в грубые башмаки на толстой подошве – пол местами был горячим, можно было обжечься.
– Какая проверка?
– Да та же. Из Службы Порядка приходили. Говорят, искали нарушителей режима смазки. Кто-то из наших якобы литр масла не туда слил. Нашли двоих, увели. Больше их не видели.
Олин промолчал. Он знал, что значит «увели». Внизу, под самым нижним этажом, были печи переработки. Туда отправляли все, что выходило из строя – старые фильтры, сгоревшие кабели, а иногда и людей. Техника безопасности, объяснял когда-то старый мастер. Человек, переставший приносить пользу, – это биологический мусор. Его надо утилизировать с максимальной пользой для системы.
– Ты чего такой кислый? – Крюк ткнул его в плечо. – Не наших же увели. С тринадцатого участка каких-то горе-техников. Может, они и правда масло тырили.
– Может, – Олин застегнул комбинезон. Комбинезон был старый, залатанный в дюжине мест, но чистый. Мать учила его, что чистота – это единственное, что отличает человека от машины. Машина может быть грязной, ей все равно. Человек должен быть чистым, даже если вокруг грязь.
Мать умерла пять лет назад. Сердце остановилось прямо во время смены. Она стояла у распределительного щитка, проверяла показания, и вдруг осела на пол. Подбежали, а она уже холодная. Система жизнеобеспечения констатировала: остановка сердца вследствие накопленной усталости биоматериала. Олина тогда даже не пустили попрощаться – сказали, тело уже ушло в переработку, чтобы не тратить ресурсы на хранение.
Он тогда впервые пожалел, что у него нет веры в богов. Если бы он верил, мог бы думать, что мать где-то там, на верхних этажах, в садах, под искусственным солнцем. Но он знал правду: мать стала пеплом, который, возможно, уже смешался со смазкой и теперь крутится в подшипниках какого-нибудь насоса. Эта мысль была странно утешительной. Значит, она все еще здесь, все еще работает. Как и положено.
– Пошли, – сказал Олин, перекидывая через плечо сумку с инструментами. – Сегодня большой обход.
Большой обход означал, что нужно проверить все точки смазки на их участке. Сто тридцать семь точек. Каждую надо открыть, оценить уровень масла, при необходимости долить, протереть, закрыть и поставить метку в журнале. Журнал был настоящей священной книгой – толстый, в масляных разводах, с обтрепанными углами. Заполнять его полагалось старательно, потому что раз в месяц приходил Проверяющий со средних этажей и сличал записи с показаниями датчиков. Если датчики врали (а они врали часто), но в журнале было правильно – хвалили техника. Если датчики показывали правду, а техник ошибся в записях – наказывали. Урезали паек. Или переводили на более грязную работу.
Олин не ошибался никогда. Он просто слушал машины.
Коридор, по которому они шли, был узким, с низким потолком. Трубы тянулись по стенам, по потолку, даже под ногами – под решетками пола тоже шли коммуникации, и пар поднимался снизу, заволакивая все влажной дымкой. Лампы горели через одну, и свет был желтым, больным, едва разгоняющим тьму. В такие коридоры лучше не заходить без фонаря. Но фонари были дороги, их выдавали только мастерам, и Олин просто знал каждый выступ, каждую трубу, каждую лужу на своем пути. Он мог пройти здесь с закрытыми глазами. Собственно, иногда он так и делал – закрывал глаза и шел, считая шаги и повороты. Это успокаивало.
– Слышь, Олин, а правду говорят, что ты умеешь с мертвыми блоками разговаривать? – спросил Крюк, когда они остановились у первого распределительного щита.
– Кто говорит?
– Да все говорят. Помнишь, в позапрошлом месяце движок на одиннадцатом участке встал? Все уже списали его, думали, новый просить, а ты пришел, поковырялся, и он завелся. Как?
Олин открыл щиток. Внутри, в глубине, ровно гудели контакторы, и пахло горячей изоляцией.
– Я ничего не делал. Просто контакт окислился. Я его почистил.
– Ага, а все вокруг стояли и не видели, что он окислился, – Крюк хмыкнул. – Ты колдун, Олин. Я давно говорю. У тебя руки заряжены.
– Руки у меня обычные, – Олин достал масленку и аккуратно капнул на указанное в инструкции место. – Просто я слушаю. Машины сами говорят, если уметь слышать.
– И что они говорят?
Олин задумался. Как объяснить то, что для него было естественным? Машины не говорят словами. Они говорят звуками: гудением, стуком, шипением, вибрацией. У здорового насоса звук ровный, глубокий, как дыхание спящего великана. У больного – сбивчивый, с хрипами, с лишними призвуками. Иногда машина плачет – это когда подшипник изношен и трется металлом о металл. Иногда злится – это когда засорился фильтр и ей тяжело дышать. Иногда молчит – это самое страшное. Молчание мертвой машины страшнее любого крика.
– Они говорят, что устали, – ответил Олин. – Им тяжело. Они работают тысячи лет. Им нужна забота.
Крюк перекрестился – неловко, тремя пальцами, как учили старики. Внизу многие крестились, хотя официальная вера Башни запрещала это. Официально полагалось молиться Управдому, но кто видел этого Управдома? А машины – вот они, рядом. Гудят, греются, иногда ломаются. Им и молились. Кто маслу святому, кто Огню, кто самому Генератору.
– Ты аккуратнее с такими разговорами, – посоветовал Крюк. – Услышит кто – скажут, что ты машинам поклоняешься, вместо того чтобы их обслуживать. Это ересь.
– Я не поклоняюсь, – Олин закрыл щиток и поставил отметку в журнале. – Я их люблю.
Крюк только головой покачал.
Они прошли еще двадцать три точки. На четырнадцатой Олин заметил, что прокладка чуть подтекает. Не критично, но если оставить – через месяц разъест соединение. Он вытер масло ветошью, запомнил, что надо будет заказать новую прокладку у мастеров на средних этажах. На девятнадцатой точке масло было чуть темнее обычного – значит, пора менять, скоро потеряет свойства. Записал. На двадцать седьмой – странный стук в клапане. Пришлось лезть внутрь, подтягивать, слушать. Крюк стоял рядом, подавал инструменты и вздыхал.