Алексей Чернов – Султан Мехмед Фатих (страница 8)
Великий визирь Чандарлы Халил-паша стоял у окна своих роскошных покоев, созерцая серый, плачущий дождём город.
В его руке был зажат свиток с печатью главного лекаря. Султан Мурад II был ещё жив.
Халил был абсолютно спокоен. Всё шло в точности по его гениальному плану.
Гонцы с вестью о болезни Султана были ловко перехвачены. Дороги, ведущие из Манисы, перекрыты верными людьми. Командир корпуса янычар получил столь щедрый подарок, что без колебаний заверил визиря в своей вечной преданности.
А Мехмед? Мальчишка. Сидит в своей провинциальной Манисе, уткнувшись в книги покойных философов. Пока до него дойдут слухи, пока он соберётся, пока доедет… Во дворце уже будет новый правитель. Послушный, обязанный Халилу всем. Султан Орхан. Или, быть может, малолетний сын Мурада от последней жены, которого мудрый визирь возьмёт под свою опеку…
Визирь довольно улыбнулся своим мыслям. Империя будет спасена от безумных идей этого мальчишки. Никаких разорительных войн. Никакого немыслимого штурма Константинополя. Только мир, процветание, торговля. И он, Халил, у самого руля великой державы.
Внезапно его внимание привлёк нарастающий шум у главных ворот дворца.
Крики. Лошадиное ржание. Звон стали.
Халил недовольно нахмурился. Кто посмел нарушить священный покой дворца, где угасает сам Султан? Неужели янычары взбунтовались раньше условленного времени?
Он вышел на резной балкон, нависающий над внутренним двором.
И замер, словно поражённый ударом молнии.
Ворота были распахнуты настежь. Стражники, сбитые с ног, валялись в грязи, пытаясь прийти в себя.
Посреди двора, на взмыленном, чёрном как сама ночь жеребце, кружился всадник. Его одежды превратились в грязные лохмотья, тюрбан сбился набок, открывая спутанные волосы, но лицо…
Орлиный профиль. И тёмные, горящие нечеловеческим огнём глаза.
Мехмед.
Он был здесь.
КАК?! Как он мог узнать? Как сумел добраться так быстро? Это было немыслимо! Невозможно! Это было чистое колдовство!
Рядом с Мехмедом, на огромном боевом коне, возвышался Заганос-паша с обнажённым ятаганом в руке. А вокруг них, заполнив весь двор, гарцевали «Безумные» в своих звериных шкурах, скалясь на опешивших дворцовых стражников.
Мехмед поднял голову. Их взгляды встретились.
В глубине глаз юноши Халил увидел тот же холодный огонь, что и пять лет назад в тёмном дворцовом коридоре. Только теперь это была не затаённая угроза.
Это был приговор.
Халил почувствовал, как ледяная рука страха мёртвой хваткой сжала его сердце. Он пошатнулся и инстинктивно схватился за холодные перила, чтобы не упасть.
Его идеальный, выверенный до мелочей план рухнул в одно мгновение.
Волк вернулся в своё логово.
Мехмед спрыгнул с коня, не глядя бросив поводья подбежавшему перепуганному конюху.
– Где он? – коротко бросил он начальнику дворцовой стражи, который, трясясь всем телом, склонился в глубоком поклоне.
– В… в своих покоях, мой Султан… Лекари…
Не дослушав, Мехмед вихрем взбежал по широкой лестнице, перепрыгивая через ступени. Заганос и Шахабеттин не отставали ни на шаг, их руки лежали на эфесах сабель, готовые снести голову любому, кто посмеет встать на пути.
Но никто не посмел. Слуги, придворные, евнухи – все в ужасе расступались перед этой стремительной, яростной силой, вжимались в стены, падали ниц.
Каждый в этом дворце в этот миг почувствовал:
Мехмед резким движением распахнул тяжёлые двери в покои отца.
Тяжёлый, сладковатый запах угасающей жизни, смешанный с приторным ароматом благовоний, ударил в нос. Окна были плотно занавешены, и в комнате царил вечный полумрак.
На огромном, утопающем в подушках ложе, лежал Султан Мурад II.
Как же он постарел. Лицо осунулось, некогда смуглая кожа приобрела жёлтый оттенок старого пергамента. Глаза были закрыты. Дыхание с тяжёлым хрипом вырывалось из груди.
Вокруг ложа суетились лекари, в углу имамы тихо шептали молитвы. Увидев ворвавшегося Мехмеда, все в испуге отпрянули и замолчали.
Мехмед медленно, шаг за шагом, подошёл к ложу. Вся ярость, вся спешка, весь огонь гонки внезапно ушли, оставив после себя лишь гулкую, звенящую пустоту.
Перед ним лежал его отец. Великий Гази. Человек, который когда-то казался ему несокрушимой скалой. Человек, который отверг его, унизил, сослал…
Мехмед опустился на колени у самого изголовья.
– Отец… – едва слышно прошептал он.
Веки Мурада дрогнули. Он с неимоверным усилием приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, блуждающим, но, сфокусировавшись на лице сына, вдруг обрёл поразительную ясность.
– Мехмед… – голос Султана походил на шорох сухих осенних листьев. – Ты… пришёл.
– Я здесь, отец. Я успел.
Мурад попытался улыбнуться, но губы лишь слабо дёрнулись в подобии улыбки.
– Я знал… знал, что ты придёшь. Халил… он говорил, что ты не готов. Что ты слаб.
Он с трудом поднял исхудавшую, почти невесомую руку и коснулся щеки сына. Пальцы были холодными, как лёд.
– Ты похож… на голодного волка, Мехмед. И это хорошо. Этому миру… нужны волки. Овцы…
– Я не отдам Империю, отец, – твёрдо, глядя прямо в угасающие глаза, сказал Мехмед. – Никому.
– Знаю… – прошептал Мурад. Его взгляд снова затуманился, устремляясь куда-то вдаль, сквозь сына, сквозь стены дворца. – Алааддин… мой лев Алааддин… он был слишком добр для этого трона. Аллах пожалел его. Забрал к себе раньше времени.
Сердце Мехмеда кольнула привычная с детства ревность к старшему брату, но тут же отпустило. Теперь всё это больше не имело никакого значения.
– А тебе… – Мурад вдруг с неожиданной силой сжал руку сына. – Тебе Аллах уготовил иную судьбу. Тяжёлую. Великую.
Он слегка приподнял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний огонь непобедимого завоевателя.
– Возьми его, Мехмед. Возьми то, что не смог я. Возьми…
Мехмед всё понял. Красное Яблоко. Мечта всех правителей.
– Клянусь, отец.
Мурад выдохнул. И этот выдох был долгим, полным облегчения. Рука его разжалась и безвольно упала на шёлковое покрывало.
– Теперь… я могу отдохнуть. Маниса… сады… там так тихо…
Глаза Великого Султана Мурада II закрылись. Грудь его поднялась в последний раз и замерла навсегда.
В огромной комнате воцарилась абсолютная, мёртвая тишина.
Мехмед смотрел на лицо отца. Оно разгладилось, исчезла печать вечной усталости и тревоги. Султан Мурад-хан, победитель при Варне, спаситель Империи, ушёл к своему любимому сыну Алааддину и обрёл покой.
Медленно, с хрустом в коленях, Мехмед поднялся.