Алексей Чернов – Султан Мехмед Фатих (страница 10)
– Нет… – одними губами прошептала Халиме. Воздух в комнате стал ледяным. – Нет! Умоляю! Он же младенец! Он брат вашего Султана!
Али-бей не ответил. Он не мог говорить, да и слова здесь были лишними. Он сделал шаг вперед. В его глазах не было злобы или ненависти. Только тупое, бездумное повиновение приказу. Он был инструментом, молотом в чьих-то руках.
Халиме бросилась к нему в ноги, путаясь в подоле своего платья. Она целовала его сапоги, срывала с себя ожерелья, кольца, протягивая их палачу дрожащими руками.
– Возьми всё! Золото, алмазы! Забери мою жизнь, только не трогай его! Аллах проклянет тебя! Мехмед! – она закричала в пустоту коридора. – Мехмед, ты слышишь меня?! Не бери этот грех на душу! Он твой брат!
Тень в коридоре дрогнула, но осталась неподвижной, словно статуя.
Али-бей мягко, но непреодолимо отстранил женщину. Одной рукой он отбросил её в сторону, на груду расшитых подушек. Она попыталась встать, но ноги не слушались.
Гигант склонился над колыбелью.
Маленький Ахмед проснулся от шума. Он увидел незнакомое лицо и, не ведая страха, улыбнулся беззубым ртом, протягивая пухлые ручки к блестящей серьге в ухе пришельца.
Это длилось всего мгновение. Мгновение абсолютной невинности перед лицом вечной тьмы.
Шелковый шнурок взвился в воздухе.
Крик матери, полный нечеловеческого отчаяния, разорвал тишину гарема. Казалось, от этого звука должны треснуть стены дворца. Но крик тут же захлебнулся, заглушённый толстыми коврами и животным страхом тех, кто слышал его, но побоялся выйти из своих комнат.
Мехмед стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодному камню стены. Камень холодил кожу, но внутри него бушевал пожар.
Он слышал всё. Каждую мольбу. Каждый шорох. И тот последний, короткий звук, после которого наступила оглушительная тишина.
По его щеке скатилась одинокая слеза. Горячая, как лава. Она обожгла кожу, оставляя след, который, казалось, не смоется никогда.
Он вытер её тыльной стороной ладони. Жестко. Гневно. Словно презирая себя за эту слабость.
Дверь открылась. Вышел Али-бей. На его руках лежало маленькое тело, завернутое в золотую парчу. Лицо младенца было спокойным, словно он просто уснул глубоким сном. Только едва заметная полоса на шее говорила о цене этого покоя.
Мехмед посмотрел на брата. Сердце пропустило удар.
Он коротко кивнул. Али-бей понес тело прочь, в сторону тронного зала, где уже готовили погребальные носилки.
Мехмед остался один в полумраке коридора.
Внутри него что-то умерло в эту ночь. Та часть души, которая еще оставалась мальчиком, мечтающим о подвигах, героях и справедливости.
Теперь он был только Правителем. Одиноким пастырем волчьей стаи.
Он вернулся в
– Всё кончено? – тихо спросил евнух, глядя на бледное лицо воспитанника.
– Всё только начинается, – голос Мехмеда был глухим и безжизненным, как удар земли о крышку гроба.
Он сел за стол, снова взял калам и макнул его в чернильницу.
– Пиши, Шахабеттин. Пиши закон. Чтобы мои потомки не мучились так, как я сегодня. Чтобы они знали: это не жестокость. Это высший долг.
Шахабеттин дрожащими руками развернул свиток.
– «И кому из моих сыновей достанется султанат, во имя всеобщего блага, ради Порядка Мира, допустимо лишение жизни родных братьев. И большинство улемов одобрило это. Да будет так».
Мехмед поставил свою тугру – сложную подпись султана. Красные чернила на белом пергаменте напоминали то, что навсегда связало его с этой ночью.
– А теперь, – Султан поднялся во весь рост. В его глазах высохли слезы, и там снова зажегся холодный, расчетливый огонь власти. – Позовите Халила-пашу.
– Сейчас? Ночь, Повелитель…
– Немедленно.
Когда заспанный и встревоженный Великий Визирь вошел в покои, он увидел Султана, стоящего у открытого окна и вдыхающего морозный воздух.
– Хатидже Халиме-хатун завтра же отправляется в Бурсу, – сказал Мехмед ровным тоном, не оборачиваясь. – Я выдаю её замуж за Исхак-пашу, бейлербея Анатолии. Она будет жить в почете и достатке, подобающем матери принца.
– А… шехзаде Ахмед? – осторожно спросил Халил. Голос старика дрогнул, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Мехмед медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим насквозь.
– Шехзаде Ахмед сегодня ночью воссоединился с нашим отцом в садах Рая. Внезапная болезнь. Дети так хрупки, паша.
Халил-паша побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он понял. Он всё понял. Перед ним больше не было того импульсивного мальчика, которого можно было обмануть, запугать или дергать за ниточки.
Перед ним стоял хищник. Человек, способный переступить через собственную кровь ради абсолютной власти.
– У тебя больше нет запасного варианта, Лала, – тихо, почти ласково сказал Мехмед, подходя к визирю вплотную. Он навис над стариком, подавляя его своей волей. – У тебя больше нет марионетки. Есть только я.
Он положил тяжелую руку на плечо визиря. Халил едва устоял на ногах.
– И есть Орхан в Константинополе, – напомнил Султан.
– Да, Повелитель… – прошептал Халил, склоняя голову.
– Завтра ты напишешь императору Константину. Скажи ему, что я… миролюбив. Что я слаб. Что я неопытен и боюсь его гнева. Соглашайся на все его унизительные условия. Плати ему дань за Орхана. Удвой её, если он попросит.
– Удвоить? – искренне удивился визирь, на миг забыв страх. – Но казна опустеет!
– Плевать на казну! – глаза Мехмеда сверкнули дьявольским огнем. – Усыпи его бдительность, Халил. Пусть он думает, что я глупец, который платит за свой страх золотом. Пусть он думает, что я – твоя послушная кукла, а ты – истинный правитель. Пусть он ест, пьет и веселится на наши деньги.
Мехмед улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любой открытой угрозы.
– Потому что, пока он будет пересчитывать мои монеты, я буду лить пушки. Я буду строить корабли, которых еще не видел свет. Я перережу ему горло, когда он будет спать сладким сном.
– Слушаюсь, мой Султан, – Халил-паша поклонился до самой земли. Теперь он боялся этого юношу по-настоящему, до дрожи в коленях.
Когда дверь за визирем закрылась, Мехмед снова остался один.
Цена была заплачена. Страшная, невыносимая цена. Тень брата теперь всегда будет стоять за его плечом.
Он подошел к стене, где висела старая карта. Провел пальцем по очертаниям Босфора и остановился на точке, обозначающей Святую Софию. Сдул с пергамента пылинку.
Дорога к Красному Яблоку была открыта. И она была залита не чернилами, а чем-то куда более дорогим.
Глава 8. Богазкесен – разрезающее горло
Весна ворвалась в Румелию стремительно, хищно. Тёплые ветры срывали с горных вершин белые снежные шапки, превращая дороги в бурлящие потоки грязи. Природа просыпалась, жаждая жизни.
Но в тронном зале дворца в Эдирне царила вечная, ледяная зима.
Мехмед сидел на высоком троне, подперев щеку кулаком. Монотонный голос главного казначея звучал как надоедливое жужжание осенней мухи.
– …доходы от провинции Сарухан снизились на три тысячи акче, мой Повелитель. В то же время расходы на янычарский корпус выросли…
Цифры, налоги, подати. Всё это пролетало мимо, не касаясь разума молодого султана. Его взгляд, тёмный и неподвижный, был устремлён в пустоту.
Но в этой пустоте он видел не стены дворца, а бирюзовые воды Босфора, сжимающиеся, словно горлышко кувшина. Там, где Европа почти целует Азию.
Внезапно тяжёлые дубовые двери распахнулись. Громкий удар посоха церемониймейстера разорвал тишину, заставив казначея умолкнуть на полуслове.
– Послы Римского Императора Константина Драгаша!