Алексей Чернов – Султан Мехмед Фатих (страница 9)
Он ощущал странное, новое чувство. Не горе. Не радость.
Теперь он был абсолютно, совершенно один. Над ним больше не было никого. Ни отца, ни наставника, ни судьи. Только безмолвное небо и Всевышний.
Он обернулся к замершим в благоговейном страхе придворным.
В дверях, тихий как тень, стоял Халил-паша. Он вошёл, пока Мехмед прощался с отцом, и теперь смотрел на нового Султана, бледный, сгорбившийся, словно постаревший на десять лет. В его глазах больше не было ни капли прежней насмешки. Только первобытный, животный ужас. Он всё понял. Его многолетняя игра была проиграна.
Мехмед впился в него долгим, тяжёлым, немигающим взглядом.
– Султан Мурад Хан, да освятит Аллах его душу, покинул этот бренный мир, – произнёс Мехмед. Его голос звучал спокойно и холодно, как воды зимнего моря.
Он обвёл взглядом комнату, и каждый, на кого падал его взор, падал ниц.
– ТЕПЕРЬ ИМПЕРИЯ – ЭТО Я.
Он сделал шаг к Халилу-паше. Великий визирь невольно попятился.
– Ты хотел видеть меня слабым, Лала? – тихо, почти шёпотом, но так, что услышал каждый, спросил Мехмед. – Ты хотел, чтобы я вечно сидел в Манисе и читал свои книги?
Халил молчал, низко склонив голову, не смея поднять глаз.
– Книги прочитаны, – отчеканил Мехмед. – Уроки окончены. Теперь начинается экзамен. И ты, Халил, будешь первым, кто его сдаст.
Он резко развернулся к начальнику стражи.
– Объявить о кончине Султана! Пусть глашатаи трубят на всех улицах Эдирне! Немедленно собрать Диван! Созвать всех командиров Янычарского корпуса!
Мехмед на секунду замер, его взгляд устремился в окно, на восток. Туда, где далеко за горизонтом, в утренней дымке, лежал Город его мечты. Город, который ждал своего истинного завоевателя.
– И… – он сделал паузу, и в этой паузе была судьба. – Готовьте пушки. Время мира закончилось.
Глава 7. Закон Фтиха
Зимний ветер выл в печных трубах дворца, словно сотни скорбящих душ, не нашедших покоя. Султан Мурад II обрел вечный сон в Бурсе, рядом с любимым сыном Алааддином, как и завещал. Погребальные молитвы стихли, плакальщицы утерли слезы, но на смену скорби пришло иное чувство.
Липкое, тягучее, холодное.
В главных покоях –
В пальцах молодой Падишах сжимал калам, но чернила на его кончике давно высохли
Он был Султаном. Он озолотил янычар, чтобы купить их верность. Он заставил склонить голову всемогущего Великого визиря Халила-пашу. Казалось бы, власть в его руках.
Но Мехмед знал правду. Он не был в безопасности. Трон под ним качался, как палуба корабля в шторм.
Тяжелая дубовая дверь отворилась почти бесшумно, впуская сквозняк и верного соратника. Заганос-паша вошел, ступая мягко, как хищник. Его лицо было мрачнее грозовой тучи, нависшей над Эдирне.
– Мой Повелитель, – произнес он глухо, не смея поднять глаз. – Послы императора Константина прибыли. Они требуют аудиенции немедленно. И они… позволяют себе дерзость намекать.
Мехмед медленно поднял взгляд. В его глазах не было юношеского задора, лишь ледяная сталь.
– На что именно, паша?
– На шехзаде Орхана, мой Султан. Они жалуются, что содержание османского принца в Константинополе обходится казне ромеев слишком дорого. – Заганос сделал паузу, словно слова давались ему с трудом. – Они требуют увеличить выплаты вдвое. Иначе…
– Иначе они выпустят сокола из клетки? – губы Мехмеда искривились в горькой усмешке. – Дадут ему войско и отправят сюда, чтобы он заявил права на мой трон, пока я еще не окреп?
– Именно так, Повелитель. Шантаж. Грязный и неприкрытый. Но и это не все.
Заганос сделал шаг вперед, понизив голос до едва слышного шепота, предназначенного лишь для ушей правителя:
– Дворец полнится слухами, мой Падишах. Халил-паша смирился внешне, но не сломлен внутри. Мои люди докладывают, что доверенные лица визиря зачастили в гарем.
– Куда именно?
– В покои Хатидже Халиме-хатун.
Мехмед замер, словно его ударили хлыстом. Хатидже Халиме. Последняя любимая жена покойного отца. Дочь знатного бея Исфендияр-оглу. Женщина с амбициями тигрицы.
И мать маленького шехзаде Ахмеда. Его брата. Младенца, которому едва исполнилось восемь месяцев.
– Что они говорят? – голос Мехмеда стал тихим и опасным.
– Они шепчут, что вы молоды и горячи. Что ваша одержимость Красным Яблоком погубит Империю. А Ахмед… он чист. Он младенец. Если вы… внезапно покинете этот мир… Халил-паша станет регентом при малолетнем Султане. Власть вернется к старой знати, а о походах можно будет забыть.
Мехмед медленно встал и подошел к окну. Сквозь узорчатую решетку он видел заснеженный сад. Там, несмотря на холод, играли дети слуг, их звонкий смех казался кощунством в этой атмосфере заговоров.
В памяти всплыло слово, которое преследовало его с детства.
Он читал об этом в хрониках. Он слышал это от наставников. Когда умирал султан, страна превращалась в бойню. Брат шел на брата, сын на отца. Тысячи невинных гибли, города превращались в пепел, а враги – Византия, Венеция, Венгрия – радостно потирали руки, разрывая ослабевшего льва на куски.
Если он проявит милосердие сейчас, Халил-паша использует младенца как знамя. Византийцы используют его. Любой недовольный янычарский ага поднимет бунт во имя "истинного наследника".
Империя снова рухнет в хаос. И Константинополь никогда не падет к ногам ислама.
–
Ради Порядка, ради спокойствия миллионов, иногда нужно пожертвовать одним. Даже если этот один – твоя плоть и кровь. Даже если он – ангел, не ведающий греха.
Это была страшная арифметика власти. Жестокая математика, где единица равна нулю, если она угрожает бесконечности государства.
– Заганос, – произнес Мехмед, не оборачиваясь. Спина его была прямой, как натянутая струна. – Призови ко мне Эвренос-бея.
Заганос вздрогнул всем телом. Эвренос-бей. Начальник
– Мой Султан… – начал было паша, но осекся, увидев профиль своего господина.
В этом профиле не было жестокости тирана. Там была мука. Такая глубокая и древняя, что Заганос, прошедший десятки битв и видевший смерть в лицо, опустил глаза. Он понял: решение принято. И оно тяжелее любой горной вершины.
– Иди.
***
Ночь опустилась на дворец тяжелым бархатным пологом, скрывая тайны и грехи.
В гареме царила неестественная тишина. Лишь изредка слышалось шуршание одежд евнухов или треск догорающих свечей.
Хатидже Халиме-хатун сидела у резной колыбели из орехового дерева. Она не спала. Материнское сердце чувствовало беду, как птица чувствует приближение лесного пожара. Тревога холодными пальцами сжимала горло.
Она смотрела на своего сына, маленького Ахмеда. Малыш мирно посапывал, сжав крошечный кулачок. Он был так похож на отца – тот же разрез глаз, тот же благородный изгиб бровей.
Половица в коридоре скрипнула. Едва слышно, но для матери этот звук прозвучал как удар грома.
Дверь отворилась.
Халиме-хатун резко обернулась, закрывая собой колыбель, словно львица, защищающая единственного детеныша. Ее глаза расширились от ужаса.
На пороге стоял Али-бей, сын Эвреноса. Огромный, немой гигант. Он не был воином поля брани. Он не носил меча. Его оружием были его руки – огромные, сильные, способные гнуть подковы.
В руках он держал шелковый шнурок. Тонкий, изящный, смертельный.
За его спиной в полумраке коридора мелькнула тень. Тень человека в султанском кафтане, который не нашел в себе сил переступить порог, но обязан был присутствовать.