Алексей Братский – Механики неба (страница 12)

– Давайте проще. Сайра – она… помогала?

Артём замер. Его пальцы непроизвольно нашли старый шрам на запястье – след от ожога выхлопной патрубком, залоснившийся от времени. Он провёл по нему подушечкой большого пальца, будто сверяясь с собственной историей.

– Навигация – да, – наконец произнёс он. – Координаты, ветер, высота… Всё чётко. Ничего лишнего.

– А голосовые подсказки? Тактические рекомендации? – не отступала Лариса.

Тишина затянулась, стала плотной, ощутимой.

– …Не мешают, – медленно проговорил Артём, подбирая слова с неожиданной для себя тщательностью. – Они… помогают искать вариант лучше, чем предлагает Сайра.

Уголки губ Ларисы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке – без тени насмешки, с лёгким оттенком профессионального удовлетворения.

– Не мешают… – повторила она, и в её голосе прозвучала тёплая, сдержанная нота. – От вас, Артём, это звучит как наивысшая похвала. Спасибо.

Она развернула ноутбук и плавным движением повернула экран к Артёму. На тёмном фоне пульсировала сложная диаграмма, напоминающая карту нейронных связей. Всполохи света бежали по разветвлённым каналам, образуя причудливые узоры.

– Я учусь на вас, Артём, – Лариса обвела рукой схему, где отдельные ветви подсвечивались ярче других. – Точнее, Сайра учится. На ваших реакциях. На том, что вы говорите… – её пальцы замерли над клавиатурой, – …в каких случаях приказываете ей замолчать… – она на мгновение подняла взгляд, скользнув по лицу Артёма, потом – Борисова, – извините… или ворчите, что сами видите и сами знаете…

На экране в это время чётко выделился один особенно яркий кластер связей, помеченный тегами «невербальная коррекция» и «импульсное решение».

– И особенно, – голос Ларисы стал тише, – на том, что вы ей говорите.

Она резко щёлкнула крышкой, и призрачные узоры погасли, оставив после себя лишь отблеск на сетчатке.

– Артём, я хочу спросить… честно. Как капитан. Как пилот. Что в действиях Сайры вызывает наибольшее сопротивление?

Тишина повисла плотной пеленой. Борисов не шевельнулся, сохраняя нейтралитет наблюдателя. Лариса замерла, вслушиваясь в каждую паузу. Артем, наконец, перевел взгляд с бетонной стены на создательницу Сайры.

– Она может предлагать манёвры, не оценивая запас прочности, – произнёс он тихо, но чётко. – Не прочности самолёта – нет, с этим у неё всё в порядке. А запас прочности пилота. – Он сделал паузу, собирая мысли. – Ваша система рассчитывает идеальную траекторию, но не проверяет, сможет ли человек её выполнить. Она видит математику, но не чувствует перегрузок, не учитывает усталость, не понимает, когда руки уже на пределе.

Лариса внимательно смотрела на него, не перебивая.

– В бою, – продолжил Артём, – когда она советует бочку или резкий разворот с потерей скорости, она не проверяет, останется ли у пилота достаточно сил удержать штурвал, не учитывает, что после трёх предыдущих манёвров он уже не сможет так же чётко работать педалями. Она рискует возможностями, как безликим ресурсом.

– Вы считаете, ей не хватает анализа вашего физического состояния?

– Я считаю, чем ее ставить всем подряд, нужно научить ее очень точно оценивать не только тактическую целесообразность маневра, но и физическую исполнимость для конкретного человека в конкретный момент. Иначе её помощь становится опаснее вражеского огня.

Лариса медленно кивнула, и её рука с авторучкой заскользила по странице блокнота, оставляя чёткие, почти чертёжные знаки.

– Хорошо. А что она делает… правильно? – спросила она, подняв взгляд.

Артём тяжело вздохнул, и в этом звуке была вся накопившаяся усталость.

– Навигация, – отчеканил он, перечисляя по пальцам. – Координаты. Ветер. Высота. Угол захода. Всё, что можно пощупать руками или увидеть на стрелках. Железо. Цифры. То, что можно проверить и, если что, починить. Всё остальное… – он отмахнулся, – шелуха.

– Даже когда она предупреждает о ракете? – мягко уточнила Лариса.

– Я её уже вижу, – голос Артёма стал резче. – Чувствую затылком. А она… она лишь озвучивает то, что я уже знаю. Как эхо моего собственного инстинкта, только с запаздыванием.

Перо Ларисы на мгновение замерло, а затем вывело в блокноте короткую, ёмкую фразу: «Приоритет: тактильная достоверность».

– Я услышала, – она закрыла блокнот с тихим щелчком. – Будем работать над режимом минимального вмешательства и алгоритмом оценки пилотажного потенциала. – Её взгляд стал твёрдым и неуступчивым. – Но предупреждения об атаках… это красная линия. Снять их я не могу. Не имею права.

Лариса отложила ручку и подняла глаза, встретившись с его взглядом.

– Теперь – вопрос не от меня, а от командования. – Она слегка откинулась на спинку стула. – Все пилоты эскадрильи – Гром, Тень, даже зелёные новички – написали рапорты с одной просьбой. Установить Сайру. В отчёте о боевом духе это назвали… – её губы тронула легкая улыбка, – как иметь ангела-хранителя с инженерным образованием.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

– В вашей же графе стоит отметка «Против». Но как капитан, вы лично санкционировали установку модуля для Грома и Тени. Почему это противоречие?

Артём медленно поднялся. Его движения были точными и немного скованными, будто он до сих пор чувствовал на плечах лямки парашюта. Он сделал несколько шагов к узкому, похожему на бойницу окну с толстым бронестеклом, сквозь которое был виден его Старик, застывший на стоянке как старый ветеран на параде.

– Потому что я – капитан, – прозвучал его голос, ровный и лишённый сомнений. – А не пророк или инквизитор. Я не вправе запрещать человеку инструмент, в котором он видит свой шанс выжить. – Он повернулся, и его профиль чётко вырисовался на фоне запылённого стекла. – Даже если для меня этот инструмент остаётся… дорогой и бесполезной игрушкой.

Его взгляд, тяжёлый и неизменный, как свинец, упёрся в Коваль.

– Гром хочет Сайру? Пусть ставит. Тень просит? Его право. – Артём говорил ровно, но каждое слово било точно в цель. – Я не буду мешать. Но и сладкую ложь нести не стану. Я скажу им прямо: Эта штука вас не спасёт. Спасти можете только вы сами. И ваш самолёт, который знаете лучше собственных рук.

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла стол.

– Сайра просчитывает тактику по учебникам. Она видит вероятность попадания через прицельную кучность, дистанцию и скорость. Но она не видит, как у того парня у пулемета трясутся руки после того, как мои пули прошили брезент над его головой. Не учитывает, что он может закрыть глаза от страха в решающую секунду. – Голос Артёма зазвенел сталью. – Она выбирает манёвр с минимальным риском для пилота и максимальным шансом выполнить задание. А я исхожу из того, что домой должны вернуться все. Все, чёрт возьми! И если для этого нужно рискнуть – я рискую. Если нужно отступить – отступаю. Не по формуле, не по правилам, а исходя из опыта.

Он упёрся руками в стол, наклонившись к Ларисе.

– И каждый, кто ставит себе этот модуль, должен понимать: за каждым её оптимальным решением скрывается слепота. Она не учтёт сломанный прицел у врага, запаниковавшего командира, внезапный порыв ветра, который чувствуешь кожей. Она даёт вариант. Но ответственность за финальное решение – всегда на том, чьи руки лежат на штурвале.

Лариса медленно закрыла блокнот. Щелчок прозвучал как точка в споре.

– Это… честно, – произнесла она, и в её голосе впервые прозвучало нечто большее, чем профессиональная любезность. – Спасибо, Артём.

Лариса поднялась со стула. Сделав два неглубоких шага, она остановилась перед Артёмом, преграждая ему путь к отступлению, и протянула руку. Не жест формальной вежливости, а вызов и предложение одновременно.

– Я создаю Сайру не для того, чтобы вытеснить пилотов из кабин, – её голос притих, стал почти исповедальным. – Я создаю её, чтобы отвоевать для них лишние минуты. Чтобы дать шанс увидеть закат, даже если на рассвете они шли сквозь адский огонь. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Если мои алгоритмы ошибаются – я перепишу их. Если мой голос мешает в критический миг – он будет замолкать. Но я не отступлю. Потому что каждый ваш полёт – это бесценные данные. Каждая её ошибка – это шаг вперёд. А каждое ваше возвращение на базу… для меня это личная победа. И таких побед, – голос её дрогнул, – я хочу как можно больше.

Артём посмотрел на её протянутую руку, затем поднял взгляд к её лицу, ища в её глазах то, что нельзя вписать в отчёт или техническое задание. Он видел не фанатизм учёного, а упрямую, почти отчаянную надежду.

И он пожал её руку. Коротко, сильно, по-фронтовому.

– Делайте то, что считаете нужным, доктор. Если ваш цифровой штурман когда-нибудь действительно спасёт жизнь, а не просто подсчитает шансы… – он отпустил её руку, – Вы первая узнаете об этом от меня.

Он повернулся и вышел из бункера – не спеша, не оглядываясь. Лариса смотрела ему вслед. Потом – повернулась к Борисову.

– Он ненавидит её. Но он – её лучший учитель.

Борисов кивнул. В его глазах – не улыбка, а что-то похожее на уважение.

– Он – последний романтик. Для него самолёт – это не машина. Это – продолжение души. И если ваша Сайра хочет стать частью этой души… ей придётся научиться молчать когда надо, говорить по делу, и учиться, учиться… Очень, очень долго.

Лариса улыбнулась – впервые за весь день, искренне.