Алексей Братский – Механики неба (страница 14)

– Да сколько себя помню… Всё детство на аэродроме провёл. Сначала в диспетчерской торчал, потом к технарям прибился, потом за лётчиками по пятам ходил… Пока сам в кабину не сел… – Артем посмотрел в синее небо, щурясь от солнца.

Он помнил то ощущение, тот звук, наполнявший всё вокруг. Не гул и не рёв, а живую, вибрирующую песню поршневого мотора М-14П своего учебного Як-52. Тот мотор дышал на всех режимах, а на верхних оборотах в его ровном басу просыпалась бархатная хрипотца – совсем как у старого баритона, берущего высокую ноту. Этот голос стал для Артёма самой музыкой полёта, тем фундаментом, на котором строилось всё его понимание неба.

Як-52 – не боевой, не штурмовик, а спортивный двухместный. Красно-белый, с широкими крыльями – машина для пилотажа, для души, для тех, кто хотел почувствовать небо не как стихию, а как дом.

В кабине – двое. Сергей Волков – отец Артёма. Летчик-инструктор с 30-летним стажем, бывший военный, а потом – тренер в аэроклубе. И Артём Волков – худой, жилистый, с горящими глазами и упрямой челюстью. Он сидел на переднем сиденье – пилот. Сегодня его экзамен. Не официальный. Отец не давал оценок или дипломов. Он давал доверие. А это – дороже.

– Ну что, капитан? – усмехнулся Сергей, глядя с заднего места на сына через зеркало заднего вида. – Готов показать, на что способен?

Артём не ответил. Просто кивнул. Руки – на рукоятках управления самолетом и газом, ноги – на педалях. Он чувствовал машину. Не думал – чувствовал. Как отец учил: если думаешь – опоздал, если чувствуешь – ты в небе.

– Тогда – поехали. Первый элемент – бочка. Чистая. Без крена на входе. Выход – в той же точке, где начал.

Артём вдохнул. Глубоко. Задержал воздух в лёгких – как будто собирался нырнуть. Потом – резко, но плавно – потянул штурвал немного на себя, затем рукоятку вправо, одновременно поправляя хвост ногами.

Самолёт – ответил. Мгновенно. Крыло встало на ребро и дальше. Небо и земля – поменялись местами. G-сила – вжала его в кресло, как ладонь бога. Он не сопротивлялся. Он отдавался, чувствуя каждую вибрацию элеронов, каждый хрип мотора, каждый поворот винта.

Ш-ш-ш-ш! – проносилось в голове – не звук, а ток крови. Один оборот. Два. Три.

Выход – чётко. Ровно. Там, где начал. Ни метра в сторону.

– …хорошо, – пробормотал отец. – Очень хорошо. Теперь – петля Нестерова. Вход – с набора. Вершина – без потери скорости. Выход – на той же высоте.

Артём бросил машину вниз – на 300 метров, выжимая из мотора всё, что тот мог дать. Стрелка высотомера – вниз, вниз, вниз. Ветер – выл в щелях фонаря, как дикий зверь.

Сейчас. Именно сейчас.

Он рванул штурвал на себя – резко, уверенно, без сомнений. Самолёт – взвыл, как раненый орёл, и пошёл вверх, выписывая в небе идеальный круг. На вершине – мгновение невесомости. Сердце – в горле. Живот – где-то в пятках. И – тишина. Абсолютная. Только шум крови в ушах.

Потом – гравитация – вернулась. Жёстко. Беспощадно. Вжала его в кресло. Самолёт – выровнялся. На той же высоте. С той же скоростью.

– …отлично, – голос отца сзади стал мягче, в нём появились нотки профессионального одобрения. – Теперь – бочка, а на выходе – давай плоский штопор. Покажи, как его выводить, когда земля уже вертится перед глазами, а паника стучит в висках.

Артём, семнадцатилетний, но уже с годами тренировок в руках, кивнул, сконцентрировавшись. Як гудел ровно, как огромный, послушный шмель. Сброс газа, ручку вправо. Он выполнил бочку – чистую, аккуратную, со сбросом скорости, остановив вращение чётко по горизонту. Мотор притих, оставив в ушах нарастающий свист ветра. Нос чуть вверх. Он плавно потянул штурвал на себя, задирая капот к безоблачному небу, чувствуя, как скорость падает, а машина на миг замирает в невесомости на гребне. Правая педаль до упора, штурвал резко влево, удерживая крен. Самолет, послушный и предсказуемый, словно приклеенный к невидимой пластине, начал вращаться вокруг почти вертикальной оси, срываясь в штопор.

Земля и небо за стеклом слились в сюрреалистичную карусель. Запах бензина и горячего масла ударил в нос. Вибрировало всё – штурвал, педали, само сиденье. Вестибулярный аппарат сходил с ума. Высота – уронил на 600 метров, пора на выход.

Он не дергал штурвал, не паниковал. Рули – нейтрально. Резким, отрывистым движением он вдавил левую педаль, ручку от себя – самолет отреагировал, направив свой нос вниз, на встречный поток. Вращение прекратилось, карусель остановилась. Плавно, но решительно он отцентровал ручку, заставляя машину пикировать, набирая спасительную скорость. Плавный набор оборотов. Левая рука подала газ, мотор с рычанием отозвался, вибрация сменилась мощной, ровной тягой. Парирование крена. Лёгкое, корректирующее движение элеронами. Горизонт лег ровно, мир снова обрёл привычные очертания.

В наушниках несколько секунд была тишина. Потом раздался лишь короткий, скупой выдох отца, в котором было больше, чем могла бы выразить любая похвала.

– Чувствуешь, как он дышит? – спросил отец, и его голос звучал уже не как у инструктора, а как у коллеги, передающего самое сокровенное знание. – Не железо это, сынок. Оно – живое. И оно будет дышать только с тем, кто слышит его сердце. Запомни этот момент. Запомни, как оно слушается рук. Машины будущего будут умнее, быстрее. Но эту музыку… музыку металла и ветра они не услышат никогда. Ты… летаешь, сынок, не как ученик – как пилот.

Артём не ответил. Просто кивнул. В горле – стоял ком. Не от страха. От… счастья.

Приземлились. Отец отстегнул ремни. Достал из кармана фляжку – старую, потёртую, с гравировкой: «За небо…». Отпил глоток.

– Ты напоминаешь мне одного парня, – сказал отец, глядя вдаль, на закат. – Кирилла Морозова. Помнишь? Приезжал к нам прошлым летом.

Артём кивнул. Помнил. Высокий, худой, с улыбкой до ушей и синими ясными глазами.

– Он летает, как ты. С чувством. С огоньком. Не думает – чувствует. У него – талант. Настоящий. Такой, что не купишь и не научишь. Он как ты. Только – без твоего упрямства.

Отец посмотрел на сына.

– Вы бы с ним подружились. Он из того же мяса как ты. Только мягче. Он верит в машины. Говорит: «Они – наши крылья. Надо просто научиться с ними разговаривать». У тебя другой девиз: «Если не можешь починить – не заслуживаешь летать». Вы оба – правы. Каждый по-своему.

Он положил руку на плечо сына.

– Я горжусь тобой, Артём. Ты – настоящий пилот. И Кирилл… И если вы когда-нибудь окажетесь в одной паре… береги его. Он – как стекло. Красивый. Хрупкий. И очень, очень ценный.

Артём молчал. Смотрел на закат. На небо. На самолёт, который стал частью его тела. Он не знал тогда, что отец был прав. Что Кирилл станет его другом. Что он станет его болью.

– Вот и выходит, что и с Кириллом меня отец познакомил, – Артём медленно поднялся, отряхивая песок с комбинезона. – Давно это было… Очень давно. – Его взгляд упёрся в дальний край аэродрома, где техники суетились вокруг Молнии Грома.

Рустам слушал, развалившись в прохладной тени под крылом Старика. Голова его покоилась на ладони руки, упертой локтём в песок, а глаза прищуривались от редких лучей солнца, пробивавшихся сквозь перфорацию металла. Чай в жестяной кружке уже не обжигал, но он всё так же с наслаждением втягивал его с характерным свистом.

– Кирилл хорошо летал! – Рустам с силой поставил кружку на ящик, и жесть глухо звякнула. – Вы с ним были как две половинки одного винта. Но у каждого своя дорога. Кирилл прошёл свою до конца. А у тебя свой путь, Артём.

– И какой у меня путь!? – в голосе Артёма прозвучала едва уловимая, горькая нотка.

– Артём… – Рустам медленно обвёл рукой всё пространство вокруг – от прыгающего вокруг Молнии Грома до уходящих за горизонт силуэтов гор. – Твой путь – быть тем, кто держит небо над этой землёй. Кто не даёт ему рухнуть на головы наших людей.

Он поднялся, отряхивая ладони от песка, и в его обычно спокойном голосе зазвучали непривычные торжественные ноты:

– Русские не бросили нас, когда могли бы думать только о себе. Они прислали сюда не просто помощь – они прислали веру. Веру в то, что мы устоим. И твой путь, Артём, – быть тем, кто эту веру оправдывает. Держать небо. И передать это дальше, молодым. Чтобы знали: за нами – правда, а за ними – будущее.

Артем держал взгляд Рустама, и у того в тёмных глазах вспыхнул тот самый огонь, который не могли погасить ни зной, ни вражеские ракеты.

– Вот твой путь. Нести это знамя. Пока руки держат штурвал, а сердце помнит, за что мы здесь воюем.

В этот момент где-то вдали взревел двигатель Молнии – сначала сдавленно, потом набирая силу и высоту, пока его рёв не заполнил собой всё пространство аэродрома, заглушая на мгновение даже ветер.

Рустам тяжело ступил вперёд, сжал предплечье Артёма в крепкой, как тиски, ладони, молча кивнул и побрёл к суетящимся техникам, к ревущей Молнии, оставив Артёма наедине с гудящим в ушах эхом слов и воем взлетающего пилота.

Когда Артём вошёл в диспетчерскую, ему не потребовалось смотреть на экраны – всё и так было ясно. За стеклом, в раскалённом мареве над аэродромом, Молния Грома выписывала фигуры высшего пилотажа с неестественной, почти маниакальной точностью.

Самолёт резко бросало в штопор, из которого он выходил в считанных метрах от земли, чтобы тут же уйти в крутой вираж и пронестись над самой кромкой ВПП. Затем – резкий набор высоты, переворот, и снова падение камнем вниз. По периметру аэродрома вспыхивали и гасли мишени – Гром отстреливал их короткими очередями, не прекращая своего безумного танца.