Алексей Борисов – Записки княжны Таракановой (страница 2)

Однако, доля истины в этих речах была. И чтобы понять, в чем эта истина заключалась, перескажем историю Кейт-Катерины не с ее сбивчивого и неполного рассказа, но с тех слов, которые стали известны по показаниям некоторых людей, да по записям, сделанным во время оно теми, кому чернила тратить по службе положено.

А зачин этой сказки надо отнести к тому светлому мартовскому дню, когда казнили Марию Гамильтон – фрейлину царицы Екатерины и ведомую фаворитку самого великого царя. Рыжеволосая красавица взошла на эшафот в белом подвенечном платье, отделанном черными траурными лентами. На помосте ее ждал былой любовник, возжелавший посмотреть вблизи на гибель некогда любимой. Мария пала перед ним на колени, моля о помиловании. Но не успела открыть и рта: палач единым взмахом меча отсек ей голову, обагрив алым фонтаном камзол царя и ботфорты.

А тот поднял за волосы упавшую к его ногам еще живую голову, кривящую губы в жутком безмолвном крике, развернул кровоточащим срезом к толпе зевак и принялся, с присущей ему назидательностью и тягой к научному познанию, показывать, где в шее у человека проходят жилы и дыхательные горла, и как гладко палаш разрубил хребет несчастной.

Одним среди зрителей этого лекциона стало дурно, другие отметили, что обезглавили Марию не топором, а мечом, как казнят только самых знатных и высокопоставленных. Когда же царь утомился докладом и отбросил голову несчастной в грязь, уже многие сочувствовали погибшей в цвете лет девице, и обсуждали, таясь и оглядываясь, приговор.

Ибо нашлось в простоте сей вердикции и нечто непонятное. Потому как поначалу винили девицу Гамильтон в сущей ерунде – бабьей склоке с такой же фрейлиной, как и она. Потом нашли в ее светлице брильянты и украшения, украденные из гардероба царицы. Но сама Екатерина вступилась за свою «ближнюю девку», заявив, что дала драгоценности ей поносить, а иные и подарила, и в любом случае наказанию она не подлежит. И тогда вдруг выявилось, что «Машка Гамонтова» – так уж переделали рассудительные люди ее фамилию – тайно родила, младенца удавила и выбросила в сточную канаву. И даже трупик нашли, завернутый в покрывало с царскими вензелями! Видно, чтобы выйти на след было проще!

И, вроде, всё сходится, да только, не говоря уже о том, что детоубийство противно женской природе, зачем надо было «Машке Гамонтовой» губить ребенка? Родить от царя – это ж как повысить свой ранг и статус среди дворцовой челяди?

И ведь планида подобного рода мэтрессок вовсе не была обидной! Куда как гоже выйти замуж за какого-нибудь кавалера, коему отказаться от такого венца не можно, а уж царь-батюшка позаботится, чтобы муженек был достойно вознагражден и чинами, и землями, и кристианами, и чтобы молодое семейство нужды ни в чем не знало… За примерами далеко ходить не надо: по слухам, сам генерал-фельдмаршал Румянцев-Задунайский в подобном супружестве родился!

И тут партия нашлась подходящая: не кто иной как царский денщик Ванька Орлов. С первого намека покаялся, что и «Машку Гамонтову» обрюхатил, и дальше брюхатить готов – только под венец пустите!

А был тот Ванька рода непростого: вел происхождение от того ведомого стрельца Михайлы, которого казнить за бунт вместе с толпой других служивых в Москве назначили. И якобы шел тот Михайла на казнь с гордо поднятой головой, а когда под ноги ему откатилась отсеченная и изувеченная многочисленными ударами неумелых рук палача голова товарища, пнул ее с силою и бросил заплечных дел мастеру:

– Ну кто же так рубит? Вот, смотри! – выхватил у опешившего ката из рук топор, пригнул за чуб шедшего следом товарища к колоде, и одним ударом обезглавил того.

– А ну-ка! Покажи еще! – крикнул венценосец, в тот день и себе, и боярам divertissement по забаве с топором устроивший. Любил Великий государь в людях лихость и потеху!

Пригнули подручные к плахе еще одного несчастного, и Михайло вновь одним ударом отделил непутёвую голову от тулова. И пошел махать топором так, что и записной палач не сумеет. К вечеру был тот Михайла среди царских подручных уже за своего: и пил со всеми за «окончание великого дела», и чарку ему велел подавать сам Петр Алексеевич.

И приблизил он к себе Михайлу, а сына его даже взял к себе денщиком. И даже наградить хотел «шубой с собственного плеча», да что-то не срослось! Видно, метила Мария Гамильтон много выше, чем царский денщик! И как тут не вспомнить, как поднималась она на эшафот в белом подвенечном платье навстречу тому, кому дарила некогда самое сокровенное.

Так неужто? Понуждала монаршую персону? Мол, род Гамильтонов – не чета Скавронским! Второй по знатности в древней Шотландии! И не достойнее ли помазаннику будет, развеяв один союз, заключить другой, куда как более чтимый? Да ещё и скрепленный таким надежным залогом, как плод, вынашиваемый в теле невесты?

Может, и вела девица Гамильтон подобные речи, но разве за такие словеса казнят? Посмеялся бы великий царь над гордячкой, да записал бы в своих штудиях для будущих лекционов о том, что «жёнки, кои в тягости пребывают, под влиянием бремени своего, случаем говорят то, что в здравом уме никогда бы не сказали, и сами того не понимают».

Но если не требовала Машка Гамонтова от Великого царя взять ее замуж, уповая на древность рода Гамильтонов, то какую же страшной тайной она его стращала, да так, что ее на плаху повели и слова перед смертью вымолвить не позволили?

Вела та Мария своё родословие от двоюродной сестры одной из самых влиятельных женщин в царствие Алексея Михайловича – Евдокии Гамильтон, супруги боярина Артамона Сергеевича Матвеева, ближайшего друга и советника царя, его правой руки во многих делах государственных и военных. В свое время Артамон Сергеевич привез иноземную невесту из заграничья, и от той поры остались такие романтические предания, какие только в старых сказках бывают.

После убиения несчастного Карла I царь Алексей Михайлович вельми прогневался на агличан, всякую дипломатию с Лондоном прекратил, а аглицким купцам, ведшим на Руси дело со времен Грозного царя и его дружбы с ихней королевой Елизаветой, и крайне с той поры приумножившихся и охвативших своей торговлей многие отрасли, велел немедленно убраться. И хотя понесла казна убыток и потерю от утраты пошлин и налогов с этого предприимчивого и тароватого люда, и последовали от того медный и другие бунты, но Алексей Михайлович был непреклонен, тем более что сын покойного короля – тоже Карл – собирал в Шотландии войска против Кромвеля и готовился повоевать протектора.

И надо тому было случиться, что как раз в это время в доме Гамильтонов произошел некий «конфуз», после которого Артамон Матвеев, бывший в то время в небольших чинах и неизвестно по какой причине находившийся в Шотландской землице – то ли на дипломатической поприще ратоборствовал, то ли на военном – познавал нужды короля-претендента Карла, будущего «старого Роули11», в помощи людьми иль оружием, но миссия его закончилась неожиданно и чудесно: обручившись с девицей Гамильтон, Артамон отбыл с молодой на родину, где, как говорится, стали «они жить да поживать, да детишек нарождать».

Правда, детишки у Артамона Сергеевича и Евдокии Гамильтон родились не скоро: много лет прошло по приезду их в Россию. Зато в семье Кирилла Нарышкина – ротмистра рейтарского полка, которым командовал Артамон Сергеевич – вскоре по прибытии полковника к отечественным пенатам появилась дочь. Девочку назвали Натальей, и почти сразу же Матвеевы взяли ее к себе в дом на воспитание.

И после этого пошли дела у Артамона Матвеева в гору: звал его царь и для совета, и на охоту, и на войну, и почестями и званиями отличал, а девицу Наталью после смерти первой супруги взял в жёны: царь – и дочь безродного ротмистра!

Была ли на самом деле Наталья дочерью принца Карла, будущего короля Англии? Превратившего родовой замок Гамильтонов в штаб по подготовке войны за отцовское наследство? Если «да», то почему прикрыть грех царственной особы попросили именно россиянина, пребывавшего неизвестно зачем в тех краях?

Что? Гамильтоны уже тогда готовились перейти на сторону республиканцев, и хотели поглубже скрыть связь своего клана с сыном казненного короля? Узнать то ныне невозможно: Артамон Матвеев был растерзан бунташными стрельцами, когда пытался защитить юного царя Петра, сына Натальи Нарышкиной. Жена его, Евдокия Гамильтон, умерла ещё раньше.

И если всё так, то виден и козырь, который «девица Гамонтова» могла предъявить царю: если его мать Наталья действительно дочь короля Карла, то она рождена от него вне брака с ним. А по европейским понятиям, незаконные дети августейших персон, то есть, бастарды, и их потомки не имеют прав на престол!

И над этими словами Великий царь мог бы посмеяться: слишком уж шатки и легковесны доказательства, слишком невероятным смотрится происхождение его матушки от чресл Стюарта. Но, может, у Марии Гамильтон были и дополнительные свидетельства? Кто знает, какие тайны хранил многолюдный и разветвленный клан Гамильтонов, который и в Голландии свои ветви пустил, и в Швеции, и в Дании? И какие из этих тайн могла выведать означенная Мария?

Или царь не мог забыть красные сапоги Артамона Сергеевича, как они взлетели в воздух, когда бунташные стрельцы брали заступника царя на копья, как потом рубили опекуна его матери на куски под дворцовой лестницей? И, вспоминаючи, и в падучей забывался, и гневу удержу не знал?