Алексей Борисов – Записки княжны Таракановой (страница 1)
Алексей Борисов
Записки княжны Таракановой
Дед кончал войну в Прибалтике, в Восточной Померании. Эти записки он заприметил у солдат своей роты: они жаловались, что бумага плохо раскуривается. Забрал листки и просмотрел. Поначалу решил, что это – обрывки дневника какого-нибудь немецкого офицера. Но фактура старинной, толстой, пожелтевшей бумаги и характерное написание букв гусиным пером заставили предположить, что записки написаны гораздо раньше – в XIX или даже в XVIII веке.
Зная немного немецкий язык, дед попробовал перевести их, и пришел к выводу, что они написаны некой авантюристкой, которых в то время в Европе было немало. А после войны, занявшись всерьез переводом этих заметок, он назвал их «Записки княжны Таракановой» и отправил рукопись в Москву, в институт, занимающийся историей. В мои руки черновик перевода этих мемуаров попал после очередного потопа, устроенного соседями, при ремонте квартиры. Хотя он был сильно подмочен, удалось разобрать текст. Начальные и завершающие страницы отсутствуют (видимо, у оригинала их успели скурить); многочисленные вставки на итальянском и французском языках перевел с помощью интернета.
Текст начинается прямо с середины предложения:
«… я негодую и готова до бесконечности опровергать тот отвратительный слух, что матушка и ее венценосный l’époux1 не любили и даже ненавидели друг друга. Наоборот, в мои годы, а мною уже немало прожито на этой земле, я не знаю couple matrimonial2, связанной более нежным и искренним чувством. И все ces rumeurs3 порождены завистниками и недоброжелателями этой прекрасной четы, противниками великих дел, задуманных мужем и продолженных преданной супругой.
Что касается тех омерзительных сплетен о якобы имевших место passions cardiales de madame majesteux4, то творцы этих наговоров прекрасно знают им цену, и да будут Небеса им судией.
А цена этим сплетен такова: в окружении матушки-государыни еще в пору ее великокняжеского достоинства пребывала одна младая девица, которая хотя и не числилась в фрейлинах, но имела тесное общение с кронпринцессой. В ближний круг ее ввела графиня Елизавета Романовна – известная ставленница правящей императрицы при чете престолонаследников. Сообщив при этом, что сия юная особа имеет большую склонность к умственным занятиям, чтению книг и даже постановке спектаклей, что будет пользительно для кронпринцессы. Впрочем, персона та оказалась охоча и до развлекательных упражнений, и стала верной спутницей кронпринцессы в том, что англичане называют sport: конных прогулках, выездах на охоту, игре в крокет или в серсо5. Звали ту девицу на иностранный манер Кейт, но прозвание это вскорости переиначили на отечественную Катерину и Екатерину.
А так как многие из этих игр требуют участия и дам, и кавалеров, то юная красавица не могла не быть замеченной теми галантами, которые споры в поиске амурных утех. Среди таковых оказался и некий красавчик гвардеец, известный среди фрейлин двора по прозвищу Гри-Гри – настоящий Аполлон с божественными чертами лица пухленького ангелка с фресок Сикстинской капеллы.
Когда авансы этого кавалера стали нестерпимыми, сия Кейт пожаловалась своей покровительнице – в то время еще великой княгине. Но та, чувствуя пылкость натуры своей protégé и то обстоятельство, что ее супруг находится в длительном отъезде, не стала препятствовать порывам юной души и в духе тогдашней либертенской философии посоветовала дать удовлетворение чувствам, которые иначе сведут с ума и превратят остаток жизни в горькие сожаления о несбывшемся.
Но был в советах великой княгини и другой смысл: Гри-Гри принадлежал к изрядному кругу гвардейских чинов – юношей пылких, если не сказать – буйных, самовольных и горячих, честолюбивых до предельной крайности, природный темперамент коих подогревали слухи о coups d’etat6 в дворце турецкого султана, которые приходили чуть ли не ежемесячно. И, памятуя опыт возведения на престол природной Дщери Великого Царя, сии отроки мнили, что гвардия есть нечто подобное янычарам, чего во время своих собраний и буйств и не скрывали. А по сему великая княгиня полагала, что любовь и редкостное в столь юном возрасте разумение ее любимицы воздержат и Гри-Гри, и его сподвижников от всяческого рода эскапад. Тем более что вся эта ватага забияк и мнимых конспираторов относились к той жёнке Катерине весьма почтительно и даже обращались к ней порою с титулом «княжна». Хотя все полагали, что девица сия из заграничных родственников кого-либо из именитых россиян, и привезли ее из разоренной войной Европы, дабы повыгоднее выдать замуж за богатого помещика или достойного дворянина.
Леди Гамильтон
Неизбежное в таких случаях случилась, и вместе с страстной любовью еще пуще расцвела красота любимицы великой княгини, которая ежедневно припадала к стопам своей благодетельницы, чтобы делиться охватившим ее счастьем и восторгами от тенет, коими опутал ее сноровистый и искусный в амурных делах Гри-Гри. И юные дамы, уединившись, часами ворковали с блаженными улыбками на устах, делясь женскими тайнами и радостями, кои приносит союз с мужчинами, секретами единения с ними в тех утехах, которые столь безотказно влекут к прекрасному полу сердца избранников.
Конечно, не все было совершенно безоблачно в их беседах. Ведь, будучи в обществе Гри-Гри, названной Кейт приходилось слышать и те безрассудные речи, которые тот вел со своими компаньонами, в которых все чаще упоминались лавры Лестока7 и звучали слова о том, что «рота гренадер в этой стране сотворит что угодно». Особенно эти разговоры участились по смерти tante Elizabeth8, когда едва ли не через слово повторялась фраза «besoin d'une postérité légale9». После каковой беседы разгульные молодые люди кричали «Решено!» Били друг друга по рукам, разбивали об пол рюмки и шли на улицу петь песни, ходить ватагой от заставы до заставы, задирать прохожих и всем рассказывать о том, как здорово они придумали.
И княжна Кейт (будем ее так именовать) не могла не видеть, как эти рассказы печалят ее августейшую наперсницу. Потому как что она и ее венценосный супруг ни делали бы – и учили язык и старались говорить по-русски, и вошли в православие, и во всем подражали исконным жителям, и даже приказали ввести в титулатуру государя указание «Внук», все равно нельзя было избавиться от ощущения, что и для монда, и для клира они не совсем свои; и выходки шалопаев эту межу лишь подчеркивали.
Положенное в таких случаях случилась: княжна Кейт отяжелела, и это вызвало двойную радость ее высокородной подруги, так как женскому полу всегда любопытно переживать за тех, кто им дорог, и сопутствовать им при испытаниях, которые посылает судьба.
И, казалось бы, нет счастия большего, чем радости материнства, ожидающие княжну Кейт; но, по мере того, как близилось разрешение от бремени, юница все чаще жаловалась на своего возлюбленного. И напрасно старшая подруга говорила ей о том, что таково уж свойство мужской породы, что, сорвав цвет женской прелести, кавалер взыскует новых ароматов и нежных касаний лепестков новых цветов, и что женская доля – не только ахи и вздохи, но и умение терпеть и понимать.
Но что значат слова утешения, когда дама, носящая во чреве дитя, чувствует, что сердце отца ребенка уже принадлежит иным нимфам и сиренам?
Роды прошли благополучно. Восприемницей и крестной матерью стала сама венценосная наперсница Катерины. Чтобы новорожденное дитя ничем не было обойдено, императрица, от щедрот своих, выделила имение Бобрики, доходы с которого назначены были на кормление и обучение младенца.
И, казалось бы, заботы и уход за ребенком должны были отвлечь юную родительницу от горьких мыслей. Но, по мере того, как младая мать восстанавливалась после родов и, как и полагается по женской природе, естественный зов организма и пылкий нрав требовали возобновления битв со стрелами амура и копьем эрота, пренебрежение со стороны легкомысленного аманта становилось все более уничижительным. И невольно бедная страдалица поражалась мысли: неужели она настолько дурна, что любая встречная-поперечная девица милее возлюбленному, чем она – мать его ребенка, прекраснейшего дитя на свете?
А потом пришел день, когда княжна Кейт припала в слезах к коленям благодетельницы и вскричала, пряча лицо в подоле ее платья:
– Он меня не любит! – и любые слова утешения и надежды бессмысленны, так как рана, нанесенная любящей женщине, была глубже, чем ее утешительница или кто-либо иной могли себе представить. – Il m'a séduit et m'a conquis à cause de mes origines10! Из-за крови Великого Царя, что течёт в моих жилах! Они строят заговор, как Лесток в пользу tante Elizabeth! – конечно же, эти слова со стороны персоны, которую все принимали за бедную родственницу, прибывшую с стольный град в поисках подходящей партии, у ее покровительницы не могли вызвать ничего, кроме изумления и сомнения в здоровье разума несчастной, да и у всех, кому они позднее были повторены.