Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 75)

Его Высокобл[агородию] Михаилу Петровичу Розбергу и Ее Превосходительству Анне Петровне Зонтаг. Итого 2.

В Херсон:

Его Высокобл[агородию] Владиславу Максимовичу Княжевичу 1.»

Какие-то вещи сразу бросаются в глаза: Крылова Языков ставит прежде Пушкина; с Гоголем Языков лично познакомится лишь в 1839 году и, вроде бы, до тех пор особых контактов между ними нет – но Языков включает Гоголя в достаточно узкий список; Бестужев-Марлинский разжалован с солдаты и пребывает на Кавказе, посещение Петербурга ему строго заказано – то есть, Языков подразумевает, что «в Петербурге» получит книгу какое-то доверенное лицо, которое непременно переправит ее Марлинскому на Кавказ – указание тем более достойное внимания, что в предыдущем письме, 24 января, Языков готов к трауру и на всякий случай осведомляется у Комовского, «Сюда прислано из Москвы весьма горестное известие литер[атурное], говорят, что Б[естужев-Марлинский] убит на приступе Галерийском…» – в тот раз известие оказалось ложным, и Комовский Языкова успокоил, и Языков теперь пишет фамилию Марлинского полностью, после того, как в предыдущем письме обозначил ее лишь заглавной буквой – ведь и без того ясно, что на Галерийском приступе мог погибнуть лишь один-единственный из опальных литераторов, и эта «дерзость» Языкова наводит на дальнейшие размышления; в списке оказывается известный, легендарный графоман граф Хвостов («Отец зубастых голубей», как помянул о нем Пушкин; да и других «перлов» за ним предостаточно; правда, как заметил Тынянов, в пушкинскую эпоху все было великим, даже графоманы: надо быть гениальным в своем графоманстве, чтобы написать «Весну зимы являет лето…») – старик очень трогательно и восторженно относится к Языкову, и Языков, то и дело подтрунивающий над ним, обидеть его по-настоящему никак не хочет. Еще один пример доброго и мягкого сердца Языкова, прячущегося за колючей оболочкой спорщика и «готового на кулачки» «литературного бойца». И другой пример присутствует в этом списке, но не так сразу бросается в глаза.

«Ее высокоблагородие Мария Николаевна Рейц» – ни кто иная, припомним, как Мария Дирина, в девичестве. Вспоминаем нервную, мягко говоря, реакцию Языкова на известие о ее замужестве, вспоминаем письмо Вульфу 1 мая 1827 года:

«Сей день – т. е. 1 мая 1827 – достопамятен в истории и твоего и моего знакомства, по случаю высокоторжественной и вожделенной свадьбы Марии Дириной. Тютчева, Хрипкова и меня грешного звали туда на празднование; ни первый, ни второй, ни третий не поехали – по разным причинам, преимущественно же ради отдаленности места, трудности пути неизвестного, а я, сверх того, имею причину самую причинную.» Языков очень напряжен, он всячески избегает Марию и с тех пор ни разу лично с ней не встречается: при том, что ее муж, профессор права в Дерптском университете, не мог не пересекаться с Языковым постоянно.

И вот – Языков оттаивает и включает Марию Рейц – Дирину – в достаточно короткий список тех, кто обязательно должен получить книгу его стихотворений.

Несколько неожиданное продолжение эта история получит через несколько лет. В мае 1839 года Языков получает письмо, аккуратно и бережно им сохраненное.

«Пишу к вам, пользуясь снисхождением одной любезной соотечественницы, пишу к вам, чтобы испытать память вашу, старой, доброй мой знакомой мой Николай Михайлович; пишу к вам не даром, вы должны мне отвечать, я в конце письма и адрес свой приложу, но того мало, что вы должны мне отвечать, вы еще должны прислать мне непременно что-нибудь вашего сочинения des vers en prose ou de la prose rimée, как хотите, но должно быть писано вашею рукою, – теперь скажу вам по какому случаю: здесь есть одна русская дама, имя ей – но зачем вам знать его? – она хочет похитить у меня один из тех листков, которыми во время оно вы меня награждали; на это я не могу согласиться, и вот почему прошу вас написать что-нибудь; я, отдав вами присланное моей милой даме, тем сохраню в цельности маленькое собрание ваших, часто неизданных сочинений (большим собранием вы не подумали меня подарить!). Написав вам довольно длинное письмо, забавно было бы оставить вас в неизвестности, от кого оно, но я … [будучи-?] доброй христианкою, не хочу вводить вас в грех позабывать своих старых друзей, и скажу вам, что я никто иная, как Мария Николаевна Рейц, урожденная Дирина, дочь Анны Сергеевны Дириной; сию последнюю вы, может быть, не забыли и при ея имени авось вспомните и ту, которая так бегло умела читать почерк ваш и которая, желая вам сердечно всего лучшего, остается доброжелательною вам и всегда преданной

Мария ф. Рейц

P.S. Так как я более двенадцати лет про вас ничего не слыхала, следовательно и не знаю вашего настоящего чина, то пишу на адресе тот, который вы во время нашего знакомства всем прочим предпочитали.

Дерпт 839. Мая 11/23».

Множество вопросов. Во-первых, Языков из письма должен был понять, что Мария Дирина-Рейц не получила его собрания стихотворений в 1833 году: «более 12 лет о вас ничего не слыхала…» – то есть, как раз со времени ее свадьбы 1 мая 1827 года; «большим собранием вы не подумали меня подарить!» – но ведь уехал к ней свежеотпечатанный сборник «большого собрания», с именной дарственной надписью! Не мог Языков не задаться вопросом, что же произошло. Комовский не отправил – но Комовский всегда был очень обязателен? Муж Марии Николаевны – или кто-то другой – перехватил посылку? Если да, то кто, как, зачем и почему? Ведь остальные-то в Дерпте получили, прислали свои отклики. Фон дер Борг даже рецензию в «Дерптской летописи» напечатал: и очень толковую, с глубоким пониманием сути поэзии Языкова. Выходит, и это мимо Марии прошло? Может, отсутствовала или больна была? (Или, действительно… Рейц при имени Языкова напрягался также, как Мойер при имени – или, тем паче, появлении – Жуковского? Не сходная ли история была?)

Языков в это время уже за границей, в Ганау, болезнь все круче его одолевает, он странствует по европейским врачам, полуинвалид – и до полного инвалида уже недалеко. Настроение то бодрое, то отвратительное. Письмо, конечно, бодрости прибавило – совершив долгий путь, через Симбирск, откуда было переслано. Неизвестно точно, выполнил ли Языков просьбу Марии Николаевны, но по косвенным приметам мы можем заключить, что выполнил. Во-первых, то, как бережно он хранил это письмо. Во-вторых, когда внуки Марии Николаевны, Юкельсоны, передали в дар Императорской Публичной Библиотеке (в 1902 году) непереплетенный, из отдельных листков, альбом бабушки со стихотворениями Языкова и допустили исследователей к трем переплетенным альбомам – все листки были на месте, никакая «русская дама» не «похитила» в свое время ни одного листка.

По воспоминаниям тех же внуков, прежде всего Натальи Федоровны Юкельсон, Мария Николаевна до конца дней свято и бережно берегла память о Языкове, и в старости любила о нем поговорить, много рассказывая своему потомству.

Что происходило в ее семейной жизни? Почему память о Языкове оставалась для нее драгоценной – и она не то, что примеряет, что бы и как могло быть, не выйди она замуж за профессора фон Рейца, но перелистывание старых альбомов и перечитывание языковских строк становятся для нее грустной отрадой, освобождением, бегством от душной тесноты жизни ради глотка свежего воздуха на зеленом лугу незамутненной памяти?.. Не было ли чего-то похожего на повторение судьбы Марии Мойер, сестры Воейковой?..

Так долетит до Языкова привет из юности – и, может, если не месяцев, то хотя бы сколько-то недель и дней жизни ему прибавит.

А еще, стоит обратить внимание, кого в списке нет. Сразу может смутить, что отстутствует имя Дениса Давыдова, с которым Языков познакомился на пушкинском «мальчишнике», и с тех пор отношения между двумя поэтами самые тесные и теплые. Да еще они и родственники – достаточно близкие, по дворянским родовым понятиям того времени. Но это не забывчивость и не пренебрежение. Насчет Дениса Давыдова у Языкова «особые планы». Он, никому не передоверяя и ни на кого не полагаясь, сам отправляет Давыдову сборник, прилагая послание. Это послание тоже и настолько автобиографично, и настолько передает все, чем Языков живет и дышит в то время, и – опять-таки! – настолько играет и сверкает всеми драгоценными гранями, что жаль хоть слово из него сокращать. Вспомним его целиком:

Давным-давно люблю я страстно Созданья вольные твои, Певец лихой и сладкогласной Меча, фиала и любви! Могучи, бурно-удалые, Они мне милы, святы мне, — Твои, которого Россия, В свои годины роковые, Радушно видит на коне, В кровавом зареве пожаров, В дыму и прахе боевом, Отваге пламенных гусаров Живым примером и вождём; И на скрижалях нашей Клии Твои дела уже блестят: Ты кровью всех врагов России Омыл свой доблестный булат! Прими рукою благосклонной Мой дерзкий дар: сии стихи — Души студентски-забубённой Разнообразные грехи. Там, в той стране полунемецкой, Где безмятежные живут Весёлый шум, учёный труд И чувства груди молодецкой, Моя поэзия росла Самостоятельно и живо, При звонком говоре стекла, При песнях младости гульливой,