Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 44)
Главное, что сужение значения понятий «архаисты» и «новаторы», из справедливого опасения впасть в «неисторичность», и в итоге дробление на многие другие определения, само по себе создает множество клеток и клеточек, слишком жесткую – формальную – структуру, уже не позволяющую увидеть плавную и естественную перетекаемость одной традиции в другую, их взаимооборот, которые подчеркивает сам Тынянов. Это дополнительное дробление создает, так сказать, систему шлюзов на цельной и полноводной речной системе, и вместо того, чтобы спокойно проплыть дальше, надо ждать, отворят тебе или нет рукотворный шлюз.
Нужно найти самую главную общую составляющую, чтобы обойти зависимость от рукотворных систем.
Тынянов особо отмечает: «…в 1824, 1825 гг. битвы классиков и романтиков были оттеснены на задний план битвами “славян”, борьбой архаистов [т. е. между собой – А. Б.]». То есть, как раз в то время, когда спор Пушкина и Рылеева, начавшись с вопроса о щите Олега, достигает высшего накала.
Как сугубо национальное ищет опору в других культурах, чтобы тем полнее утвердиться в культуре своей, можно увидеть на достаточно показательном примере. Катенин, разбирая в Статье I своих «Размышлений и разборов» поэзию Ветхого Завета, завершает разбор так: «Не знающему еврейского языка, кажется, нет приличнее библейским понятиям, чувствам и картинам нашего церковного. Лучшие стихотворцы едва, и то не везде, достигают его высоты и силы, краткости и смелости, мягкости и роскоши. … Язык общества, сказочек и романов, песенок и посланий достоин ли высоких предметов библейских?»
И при том, что Катенин ратует за большее использование и закрепление церковнославянского языка, находятся видные церковные деятели, которые вполне справедливо отстраняются от катенинской трактовки библейской поэзии (если не возмущаются ей): потому что всюду, от Псалтири с ее «сокровищами красот лирических и описательных» и до других книг Ветхого Завета, способных составить «содержание трагедии», Катенин подчеркивает, что без сугубо национального, без того личного в авторах, что в первую очередь принадлежало их народу и их утверждению своей национальной особенности, библейская поэзия утратила бы мощь. Даже то, что библейская поэзия отличается «строгим и важным понятием о божестве» и «ни в какой поэзии нет столько единства, высоты и святости», проистекает прежде всего из национального характера создавшего ее народа и должно трактоваться почти исключительно через национальный характер, а не как вневременное и внеплеменное откровение всему миру.
Россия должна точно также углубляться в свой национальный характер, чтобы произвести нечто достойное. Никто не станет спорить, что в этом есть и разумность и смысл – но когда за счет этого перекрывается доступ к воздуху (к кислороду!) высшего смысла Ветхого Завета, то все разумное и осмысленное в защите национального характера от его разрушения и разложения превращается в свою противоположность.
Но нам-то легко быть провидцами задним числом: легко говорить, с высоты двухсотлетнего горького опыта, какие опасности таит в себе позиция Рылеева и Катенина, в какую катастрофу может ввергнуть. А Языкова больше всего привлекает и восхищает в Катенине именно это, «национальное и сила». 21 апреля 1827 года – через полгода после встречи с Пушкиным и когда завершается работа над «Олегом» и как раз начинается работа над «Кудесником» – Языков пишет из Дерпта брату Александру: «Жду с нетерпением выхода в свет стихотворений Катенина; правда, что у него везде слог топорной работы, зато много национального, и есть кое-где сила – вот главное!»
Можно лишь добавить, для уточнения, что выпад про «слог топорной работы» мог быть не только констатацией факта, но и легкой местью Катенину за то, что еще в апреле 1825 года, во время самых острых «битв «славян», борьбы архаистов», Катениным были свалены в одну кучу Рылеев, Пушкин (!) и «некто Языков», воспевающие «преразвратный народ»; Катенин поставил знак равенства между «Войнаровским», «Наливайко», «Цыганами» и «отрывком» «Разбойники» этого самого «некто» Языкова; «от этого ложного понятия выходит только, что все они холодны до смерти». Поэтому Катенин отказывал им в «национальном». И словно призывал Рылеева от «ложных понятий» вернуться к тем «истинным» позициям, на которых были основаны его «Думы».
Если вглядеться в суть – то спор идет о том, что такое «русская воля», в каком смысле ее следует понимать как главный национальный признак: в смысле несгибаемости, воления, проявления силы, или в смысле вольности, размашистости, удали без удержу.
Да, если поглядеть на «Думы» Рылеева, то в них тот же посыл, что и у Катенина: важнее всего национальный дух воли (в котором есть и оттенок «вольности», но «воления» намного больше) и мужества, который всегда двигал нами. Истоки этого духа несгибаемой воли и вольности он ищет в самых древних корнях, в «неиспорченном позднейшими влияниями» ощущении силы и достоинства, которое было у настоящих воинов, готовых бороться за свободу, как мужчин, так и женщин. Показательна в этом смысле его своеобразная трилогия о Владимире («Рогнеду» и «Боян» Рылеев включил в основное собрание «Дум», «Владимир Святый» – нет) – Рылеева интересует Владимир до крещения, в языческом периоде Владимира он видит мужественного воина, пусть зачастую преступного, но и способного на высшие проявления милосердия – он, перебивший всю семью Рогнеды и силой взявший ее саму, открывает свое сердце для прощения, именно оставаясь язычником, после ее попытки его убить, —
– и заново возвышает и Рогнеду, и своих сыновей от нее, в том числе Ярослава, будущего Ярослава Мудрого (это уж я сам дополняю Рылеева концовкой согласно истории). Языческое милосердие, и по огненному накалу, необходимому, чтобы пробить такое закупоренное жерло вулкана, как у Владимира, и по его всеобъемлемости, видится Рылеевым намного выше милосердия христианского.
А Рогнедой, которая становится главной героиней думы, Рылеев откровенно восхищается за ее решимость и отвагу в осуществлении задуманной мести.
Схожий смысл – и в «Бояне». Боян печалится втайне, что не только он сам, певец, но и «Владимир-Солнце», вечный победитель, «государь, народу милый», будет забыт, когда время
– потому что – это проступает совершенно явно – в самом народе будет утрачена воля к победам и утверждению своей национальной самости.
Во «Владимире Святом» не менее откровенное восхищение Рылеева, чем настрой Рогнеды на мщение, вызывает сам Владимир, получивший откровение от старца, «посла Творца», что ему надо креститься ради спасения, и по-своему, как положено беспощадному и удачливому – волевому и вольному – воину, спешащий исполнить завет старца – новыми бедами для соседей и завоеванием в жены византийской царевны Анны:
Для Рылеева этот «огнь души надменной» – «остаток язычества», важен и дорог тем, пусть и с осторожной оговоркой «мрачного», что благодаря ему Владимир и после крещения сохранит силу и готовность к бою.
То же самое можно увидеть и в других думах – особенно это показательно в «Дмитрии Донском» и «Михаиле Тверском», где христианская составляющая исторических героев важна донельзя, про Михаила Тверского вообще невозможно хоть как-то не отметить, что «Михаила за мученья Церковь празднует святым» – но эта христианская составляющая старательно задвигается на задний план ради усиления чести и доблести, в их дохристианском смысле, движущих героями. Михаил идет на смерть не как смиренный мученик, а со всей гордостью пленного воина – можно сказать, с гордостью Чингачгука, привязанного гуронами к тотемному столбу:
Примеров можно приводить еще очень много. Катенин попался под руку, как один из ярких, а Рылеев непосредственно в тему ложится. Если добавлять анализ других авторов, то мы очень далеко от основной темы уйдем. На взятых примерах, пусть сколько-то частных и разрозненных, уже можно разглядеть главное:
Архаисты сдвигаются к тому, чтобы искать идеал цельного народного духа в самой древней, дохристианской архаике; новаторы тянутся ко Христу как самому великому из всех новаторов, перевернувшему мир своим вселенским восстанием (согласен на выражение «метафизический бунт») против окостеневших и губительных для человечества норм «око за око» и тому подобных, открывшему такой путь в будущее, вне которого этого будущего просто нет.
Суть борьбы между новаторами и архаистами – в противоборстве между христианством и язычеством, которое на Руси и в России шло всегда, и всегда было очень острым.
Эта борьба может принимать разные формы, быть более завуалированной (из-за цензуры, скажем; или просто из-за того, что кто-то из архаистов сам пугается тех выводов, на которые его неизбежно выносит и пытается хоть формально дистанцироваться от них) или более открытой, сами новаторы могут, мягко говоря, не вполне соответствовать христианскому идеалу – Пушкин с шестой заповедью был совсем не в ладах, да еще иронизировал над строгой личной нравственностью Рылеева, вспомним еще раз его запись про «кухню», как «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам…» – но если мы сквозь все частности будем выискивать и определять главный вектор движения, главный вектор противостояния, он всегда будет неизменен и указывать будет всегда в одну и ту же сторону.