Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 43)
Для читателей того времени, у которых «История» Карамзина – настольная книга, совершенно понятно, о каком эпизоде говорит Языков: о появлении «кудесника», борющегося с утверждением христианства, в Великом Новгороде в начале 1070-х годов, через полтора века после правления вещего Олега, о споре кудесника со святителем Феодором, епископом новгородским, и о том, как новгородский князь Глеб разрешил этот спор. Но еще важнее то, о чем Языков не говорит – именно потому, что рассчитывает на полное знание читателями этого эпизода.
Кудесник уличен во лжи – собственного ближайшего будущего предсказать не смог… Однако в самых разных источниках, от авторитетных до дешевых романов мистических ужасов, перепевающих авторитетные источники на свой лад, мы находим: предсказатель, предсказывающий будущее других людей и всего мира, чаще всего свою собственную судьбу предвидеть не может – для него это отсечено и закрыто, «я» настоящее несовместимо с «я» будущим.
В летописи не сказано конкретно, какими карами и обещаниями бед грозил кудесник принявшим христианство, но мы знаем, что в скором времени после истории с кудесником святитель Феодор умер от укуса бешеной собаки.
Князь Олег, усомнившийся в предсказании волхва, умер от укуса ядовитой змеи.
Есть и текстовые совпадения с Пушкиным. «Кудесник, ты лживый, безумный старик!» – в «Песне о вещем Олеге». «Безумный старик, Солгал ты!» – в «Кудеснике».
Параллель очевидна – и она подчеркивается тем, что Языков пишет «Кудесника» сразу после «Олега» и ставит их рядом. Ведь не какой-нибудь другой эпизод из русской истории выбрал! «Кудесник» для Языкова – развитие темы. Общность поэтических средств и приемов еще более проявляет тот смысл, который должны вычитать из двух стоящих рядом баллад современные Языкову читатели.
Так что, Языков, внешне осуждая кудесника, на самом деле намекает на его правоту?
(Так сказать, заряжает то, что в открытую выстрелит через сто пятьдесят лет в сатирическом варианте «Песни о вещем Олеге» Владимира Высоцкого: «…И долго дружина топтала волхвов Своими гнедыми конями: Ишь, говорят ни с того, ни с сего, Что примет он смерть от коня своего! … Всякий волхвов покарать норовит, А нет бы послушаться, правда! Олег бы послушал – еще один щит Прибил бы к вратам Цареграда: Волхвы-то сказали с того и с сего, Что примет он смерть от коня своего!»)
Тем более, что идиллическая и светлая картина похорон Олега, оставившего после себя цветущее государство, входит в контраст с достаточно скупым, напряженным и затуманенным фоном второй баллады. Просто представить: серый берег северной реки, яркими взрывными пятнышками кровь на топоре князя и в седых космах кудесника, в стороне, третьей точкой вытянутого треугольника, собирающего картину – золотой крест святителя, причем золото бледнее двух алых пятен, оно ж на расстоянии, чуть приглушено самой атмосферой, даже если прямой туманной дымки нет – «какой сумасшедший Суриков» сумеет написать такое со всем напряжением и выразительностью?
Благодатная языческая Русь словно «проваливается» в христианство, теряя свою энергию света и свою «самость»?
Не так все просто.
Прежде, чем двинуться дальше, одну вещь отмечу – азбучную и для Языкова и для каждого его читателя-современника. Язычник Олег живет в царстве железной необходимости и неизбежности – то, что с древних времен называется роком, он «запрограммирован» на исполнение любых предсказаний и вырваться из колеи не может. Христианин Феодор живет в царстве свободы, где по молитве и покаянию любые, самые истинные, предсказания можно от себя отвести, запрограммированность жизни и железная неизбежность – рок – отменяются.
Разумеется, в наши дни многие могут посмеяться и поерничать, да и попросту отмахнуться: да не лезьте вы со своим «царством свободы», все это беспомощные выдумки… дальше с разных позиций может быть обоснование. Кто-то заговорит про парапсихологию, а то и про астрологию, что есть такие возможности предвидения будущего, экспериментально доказанные, которых никакая молитва не перешибет. Что человек, «считывающий энергетические поля мироздания», увидел, то и будет, и на спасительную молитву уповать – себя обманывать. Кто-то заговорит о том, что волховские предсказания – такой же вздор, как и молитва, а если кто-то предсказывает правильно – значит, он хорошо знает законы социологии, экономики, физики и химии (биофизики, биохимии, психологии, психосоматики…) и может с помощью переведенных в математические символы формул проследить, как сработают эти законы в ближайшем и не очень будущем. Кто-то… Да вариантов можно на несколько страниц набрать. Поэтому скажем просто: есть убеждения, для тех или иных поколений впитанные с молоком матери, и то, что для нас требует дополнительных доказательств, для Языкова и его современников в доказательствах не нуждалось. Вот и все. Я имею в виду лишь исторические реалии, и ничего более, когда говорю о том, что люди такого-то времени верили в защищенность «царством свободы» от «царства неизбежности».
(Тут могут сразу же вопрос за вопросом начать задавать, начиная от вопросов о судьбе самого Языкова и кончая вопросом о том, почему Пушкин, если он ощущал себя в «царстве свободы», верил предсказанию гадалки, что он погибнет «от белой лошади или от белого человека» – и разве ж это предсказание не сбылось?.. Поверьте, ответы есть – но давать все ответы, это совсем другую книгу писать. Один лишь намек подкину, для тех, кто готов рыть и искать самостоятельно и самостоятельно просеивать горы книг и других источников: почему с самого его венчания в феврале 1831 года, – максимум с мая 1831 года, – у Пушкина в обязательном ежедневном меню появляются зеленые пюре, из шпината, щавеля и других трав? Вроде бы, я говорю про то, что «в огороде бузина, а в Киеве дядька» – но на самом деле тут достижим ответ очень толковый и многое объясняющий.)
Разумеется, в каждом поколении существует конфликт отцов и детей, так или иначе проявляющийся, и в каждом поколении немало находится таких, кто готов подставить под сомнения верования отцов, просто потому, что они – отцовские. И очень часто опору ищут в верованиях дедов, а то и прадедов. (Мы еще увидим, как парадоксальным с виду образом прослеживается тесное родство между запретным сочинением деда, «О повреждении нравов на Руси» князя Щербатова, и запретным сочинением его внука, «Философическими письмами» Чаадаева.)
В общем, когда кто-то стремится вперед, а кто-то назад, считая старые образцы, временем испытанные, самым крепким фундаментом для возведения собственных зданий, то и возникают «новаторы» и «архаисты», в том числе и в литературе; то есть, в принципиальном отношении к языку и слову, в рабочих установках на освоение слова и языка поэзии и прозы.
Взаимоотношения «архаистов» и «новаторов» пушкинского времени замечательно разобрал Тынянов. («Литературная борьба каждой эпохи сложна; сложность эта происходит от нескольких причин. Во-первых, враждебные течения, восходя по эволюционной линии к разным предшественникам, не всегда ясно сознают свою преемственность и часто, с одной стороны, огульно признают всю предыдущую литературу, не различая в ней друзей и врагов, с другой стороны, нередко борются со своими старшими друзьями за дальнейшее развитие их же форм…» – начинает он большую работу «Архаисты и Пушкин». Здесь уже выявлена самая суть.) Конечно, основная интрига – основной конфликт – той эпохи была в борьбе «архаистов» и «новаторов», а не в борьбе «классиков» и «романтиков», как стало принято считать начиная с Белинского. Здесь я просто отсылаю читателя ко всем работам Тынянова, ко всей системе его доказательств, – зачем пересказывать то, что уже есть и что все равно написано лучше? – и если уж он не убедит, значит, не убедит.
Следует сказать о другом. Тынянов, благородно следуя научной строгости, берет понятия «архаистов» и «новаторов» в их узком историческом смысле, как они понимались современниками – то есть, скорее, как борьбу «шишковцев» и «карамзинистов». И чтобы показать всю сложность этой борьбы, начинается дробление на дополнительные термины – от «младоархаистов» и «младокарамзинистов» до «классических романтиков», определение Вяземского. (И, кстати, само это определение показывает, что и внутри «архаистов», и внутри «новаторов» существовали свои классики и романтики, и что деление это почиталось вторичным.)
Тынянов не слишком много внимания уделил одной особой стороне этой борьбы, а именно: если «новаторы» стремились к той «всемирной отзывчивости», о которой потом по отношению к Пушкину говорил Достоевский, то «архаисты» стремились к подчеркнуто национальному, к охране национальных корней, которые, мнилось им, излишним новаторством могут быть перерублены. И здесь, не успеем мы оглянуться, как перед нами совершается крутейший поворот («теза – антитеза – синтез»!): «всемирная отзывчивость» стремится к возвращению в сугубо национальное, обогащенная огромным полученным опытом, в точности как артезианские воды, многократно очистившись и накопив ценнейшие минералы в самых глубинах земли, стремятся вырваться на поверхность, чтобы напоить жаждущих особо целебными струями, а сугубо национальная «охранительность» начинает искать союзников в сугубо национальных составляющих других культур и поэзий, находя себе опору в мировых образцах, которые она теперь активно привлекает и вводит в свою культуру… (Тынянову и не нужно было прослеживать все выводы, вытекающие из этого, потому что он определил и разобрал основное: синтез совершил Пушкин; а какие-то выводы были просто вне поля зрения эпохи 1920-ых годов, при всей проницательности Тынянова.)