…
В вышеупомянутой причине моего недолгого молчания заключается и невозможность описать тебе Воейкову; итак, пожди до… не знаю чего. Итак, не сердись на сухость моих будущих (нескольких?) писем: fatum! fatum! Мне надобно теперь непременно иметь пред глазами что-нибудь божественное, чтобы не писать общих мест, а его нет – и письма мои не в своей тарелке».
Из письма брату Александру 23 марта того же года:
«Ты опасаешься, чтобы кто бы то ни было не отвлек меня от моих занятий на темную дорогу любви платонической (другой со мной и при том, или лучше при той, случиться не может), чтобы электрическая искра ея не растопила еще нетвердой цепи моих предприятий; опасайся, если хочешь; но прошу еще до времени не приписывать сухости моих писем постороннему влиянию: легче невлюбленному притвориться влюбленным, чем последнему первым; так мне кажется, расспроси об этом у ветеранов любовных. Неужели прежде я писал к тебе не так же, как теперь – сухо, пусто, коротко и даже неясно? Сюда опять приехал Жуковский; не знаю, надолго ли? я еще не видал его. Смерть сестры Воейковой совершенно расстроила здесь многое, многих, и, может быть… нет, лучше угадай. Точно жаль, что рок слеп и что он беспрестанно и повсюду доказывает это. Вот что было хотел я написать на смерть этой особы, которой я никогда не забуду, потому что в первый раз видел в женщине столько доброты, познаний – вообще великолепную совокупность. Это начало пьесы, которая не должна быть кончена и не будет; прочти из любопытства…»
– далее следует стихотворение «Рок (На смерть М. А. Мойер)»:
Смотрите: он летит над бедною вселенной.
Во прах, невинные, во прах!
Смотрите, вон кинжал в руке окровавленной
И пламень тартара в очах!
Увы! сия рука не знает состраданья,
Не знает промаха удар!
Кто он, сей враг людей, сей ангел злодеянья,
Посол неправых неба кар?
Всего прекрасного безжалостный губитель,
Любимый сын владыки тьмы,
Всемощный, вековой – и наш мироправитель!
Он – рок; его добыча – мы.
Злодейству он дает торжественные силы
И гений творческий для бед,
И медленно его по крови до могилы
Проводит в лаврах через свет.
Но ты, минутное творца изображенье,
Невинность, век твой не цветет:
Полюбишь ты добро, и рок в остервененье
С земли небесное сорвет,
Иль бросит бледную в бунтующее море,
Закроет небо с края в край,
На парусе твоем напишет: горе! горе!
И ты при молниях читай!
(Кроме прочего, «странное сближение» на себя внимание обращает: Языков жалуется в письме к братьям на творческое бесплодие, на «затык», нынешним языком говоря, на то, что его Муза «ничего не производит, даже не мучится родами», и преодоление очередного творческого кризиса, периода немоты, – а их немало будет в жизни Языкова, – происходит через стихотворение в память женщины, умершей от родов… Что-то в этом есть, какой-то механизм включился, нам пока непонятный. Да, кстати: Языков был прав, намекая братьям, что это стихотворение вряд ли проскочит цензуру: стихи не пропустила в печать церковная цензура, усмотрев в них «ропот на Промысел Божий», и даже Александр Тургенев, в силу положения имевший на эту цензуру сильное влияние, ничем не смог помочь. Но главное: благодаря этим стихам у Языкова и голос вновь прорывается, и Жуковский с Воейковой еще теснее сходятся с Языковым, благодарные ему за этот отклик.)
Из письма брату Петру 10 апреля того же года:
«Перед Пасхою у студентов здешнего университета ежегодно бывает самое воинственное время: то и дело рубятся; каждый день можно говорить вправду: вчера была дуэль, сегодня есть и завтра будет. Редкость, кто из них не носит на лице доказательств рыцарской чести: ибо, по замечанию опытных людей, почти всегда удары приходят в картинки: это, кажется, доказывает или небольшое искусство ратоборное, или чрезвычайно смелую голову. Вот какой дух, какой ангел здесь свирепствует. Вчера я был у Жуковского; он необычайно печален вследствие смерти г-жи Мойер, проживет здесь еще с месяц: итак, иногда я надеюсь проводить это время довольно приятно; он со мной обходится очень дружественно, и я даже не знаю, чем заслужил такую его благосклонность.»
Далее упоминания о Воейковой будут рассыпаны в письмах всех последующих лет – причем в самом разнообразном тоне. То в чисто информативном («Воейкова остается здесь на все лето.»), то в восторженном и даже более («Кстати или не кстати – о Воейковой: это такая женщина, какой я до Дерпта не видывал; прекрасно образована, а лице – какого должно искать с фонарем между потомками ребра адамова.»), то не без ревнивой язвительности («Она чрезвычайно любит Баратынского и Льва Пушкина; это мне непонятно и не нравится: я их обоих знаю лично. Правда, что Воейкова не монархическая, но я не хочу также верить, что она res-publica: вот тебе латинский каламбур») и даже некоторого отторжения («…в этот раз она не очень сильно на меня подействовала; прежде я как-то более принадлежал или хотел принадлежать ей, ныне все шло без особенностей; она не произвела ни одного стиха, ни одной любовной мысли моей Музе.»), то опять – восхищение и печаль.
В целом же можно говорить, что Языков трезвеет. Вот он отписывает брату Петру 11 марта 1825 года после очередных встреч и долгих бесед с Воейковой:
«На сих днях сюда приехала Воейкова. Понимаешь? Прекрасная женщина: как образована, как умна и как часто очаровательна – даже для самого разборчивого вкуса! Ты, верно, знаешь, каков ея муж: подлец, сквернавец и гадкой; несмотря на это, никто от нее не слыхал и слова о том, что она его не любит, что вышла за него по неволе; между тем это всем известно: не правда ли – прекрасная, божественная женщина! Жаль только, что судьба с нею так глупо распорядилась: как жить вместе подлости и благородству, черту и Ангелу, красоте и безобразию?..» Да, Воейков, как мы уже видели, не из лучших был представителей рода человеческого – но резкая перемена Языкова к Воейкову не слишком объяснима тем, что «всем известно», что Воейков подлец. Знал он за ним дурные стороны – и все равно был благодарен, что Воейков так продвигал его произведения. А тут благодарность развеивается как дым. И так и видишь, как тонкая, умная, опытная и образованная Воейкова «на раз раскручивает» еще (да и до конца жизни) вполне простодушного Языкова, как говорит со вздохом, в котором читается всё: «Нет, я никогда не скажу, что не люблю своего мужа…» – и полная победа, и еще один у ее ног и готов мыслить и чувствовать только как она.
Не так ли она крутила и благородным и прямодушным Александром Тургеневым?
Но быть простодушным – не значит быть идиотом или просто глупцом. У Языкова зоркий глаз и наблюдательный ум, умеющий сопоставлять и делать выводы. Всего через месяц, 14 апреля, он пишет брату Александру:
«Я не вовсе понимаю поступки Воейковой со мною: в обращении она чрезвычайно холодна со мною, а постоянно просит стихов моих – может быть, последнее делается в пользу мужа…»; через два года выразится еще определеннее, в письме к тому же брату 30 января 1827 года: «Ко мне сильно пристает Воейков, желающий затащить побольше в Славянина моих стихов; действует, и очень политически, через жену». То есть: различать стал, что и для четы Воейковых, при всех неладах между ними, в какие-то важные моменты становится истинным, что «муж и жена – одна сатана»…»
Смутила – а скорее, напрягла – Языкова и не очень понятная роль Воейковой в его отношениях с Марией Дириной. Языков довольно быстро попал в радушный и гостеприимный дом русского семейства Дириных, широко распахнутый для гостей. Многие студенты там бывали. Можно сказать, что Языков увлекся Дириной. Но еще прежде он искренне привязался к ее матери, Анне Сергеевне Дириной. Ей он посвятил одно из лучших своих дружеских посланий, «Ответ на присланный табак», превратив такую прозаическую вещь, как присылку спасительной порции табака поиздержавшемуся студенту без копейки в кармане, в завершенную картину поэзии быта, в цельный образ жизни, проникнутой поэзией и вдохновением:
Скучает воин – без войны,
Скучает дева – без наряда,
Супруг счастливый – без жены,
И государь – без вахт-парада.
А я, презритель суеты,
Питомец музы, что скучаю?
Веселой нет со мной мечты,
И вдохновенье забываю.
Как без души – без табаку
Студент, его любитель верной,
За часом час едва влеку
С моей тоской нелицемерной.
Как часто, в грустной тишине.
Хожу в карман рукой несмелой:
Там пусто, пусто – как в стране,
Где пламя брани пролетело.
Бывало: с трубки дым летит,
Свиваясь кольцами густыми,
И муза пылкая дарит
Меня стихами золотыми.
Но все прошло – и все не так!
Восторги – были сон приятной
Ох! не призвать мне, о табак,
Твоей отрады ароматной!
Сижу один – и вслух дышу,
Собой и всеми недоволен, 
