Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 24)

Все летело кувырком, и развязка наступила как раз на рубеже 1822-23 годов, во время прибытия Языкова в Дерпт. Воейковы переезжают от Жуковского (у которого жили два года) на собственную квартиру, Воейкова окончательно рвет с Тургеневым, но и при муже не остается – отбывает к сестре в Дерпт.

Тургенев в таком отчаянии, что друзья всерьез опасаются за жизнь и рассудок «Сашки». Вообще, несмотря на грандиозные карьерные успехи, Александр Тургенев все время предстает натурой очень нервной и чуткой, совсем не по-чиновничьи ранимой – и сострадательной. Вспомним, сколько хлопот за помилование брата-декабриста он предпринял (оказавшегося к моменту, когда его должны были арестовать, в Париже – рука Александра сказывается), сколько лет высылал содержание брату в вынужденную эмиграцию – и на его карьере это не отразилось, даже в мрачные николаевские времена, на его общение с опальным родственником и хлопоты за него глядели сквозь пальцы, так же, как на почти открытый роман с чужой женой, чего другому не простили бы. Многие вспоминают, что он был первым человеком, который встретил Пушкина в Санкт-Петербурге, потому что именно он в конечном счете устраивал Пушкина в Лицей, и последним человеком, провожавшим Пушкина: не кто иной, как Тургенев, сопровождал гроб с телом поэта в Михайловское и хоронил его при Святогорском монастыре… А мы вспомним о том, чему в биографиях братьев Тургенева почему-то редко находится место: они – земляки братьев Языковых, из знатной симбирской семьи, тоже родились в Симбирске, и на просьбы помочь землякам откликались живо и немедленно. Не без их помощи пошел в гору кузен братьев Языковых Свербеев. Старшие братья Николая Языкова всегда могли на него положиться, о чем есть свидетельства в их письмах. И уж, конечно, не мог Александр Тургенев не обратить внимания на талантливейшего своего земляка Николая Языкова, еще и при его-то трепетной любви к поэзии и тесным связям с Жуковским… От Тургенева Воейков получает «подачу мяча» – нового необыкновенного поэта – и, естественно, тертый издатель Воейков своего не упустил. Но на фоне всех развивающихся событий и Тургенев, и Воейков не очень-то стремились и приглашать Языкова в салон Воейковой (в то время на квартире Жуковского), и как-то более близко знакомить его со своей личной жизнью. Да и салон-то в это время хромал, Воейковой не до салонов было… В общем, во всей этой путаной, кое в чем до сих пор не до конца ясной и в любом случае очень нервной, почти надрывной истории, всем (и в первую очередь Воейкову) удобнее и спокойнее было встречаться с совсем юным дарованием в редакциях и других присутственных местах, а не приглашать его на дом.

Отметим кстати – будем держать в уме с прицелом на будущее (очередное «Ни в коем случае не забудь про подтяжки, мой мальчик!») – что и чуть позже, когда Языков влюбится в Воейкову и будет ревновать ее абсолютно ко всем, и далее, от смерти Воейковой и до собственной смерти, Языков будет относиться к Александру Тургеневу с полными доверием и теплотой, ни разу ни ревности не проявит, ни желания сказать что-нибудь колкое и обидное, как мог он, когда вспоминал, что надо «встать в позу гения», и про ближайших людей сказануть. Иногда ссылаются (в том числе и Вересаев) на кислый отзыв Языкова по поводу смерти Пушкина. Здесь надо подчеркнуть: этот отзыв был до получения братьями Языковыми писем Тургенева с полным описанием всех событий и проводов Пушкина в последний путь, когда им из их далекого от столицы имения казалось, что Пушкин сам нажил себе неприятности, заигравшись в придворные игры, а после получения писем Языков неоднократно подчеркивал, что верит Тургеневу и только ему, и сам пересылал копии этих писем небезразличным ему людям. Одно это показывает, какие – особые – были отношения. Впрочем, не перечислить людей, с которыми у Тургенева такие особые отношения сложились, кто твердо знал: что сказал Александр Тургенев – то правда и честь…

Но возвращаемся к Воейковой. В начале 1823 года она сбегает в Дерпт и от мужа, и от Тургенева, чтобы прийти в себя и отдышаться после бури, сотрясшей всех. Да и предлог не то даже что благовидный, а самый что ни на есть насущный и убедительный: сестра Воейковой Мария Андреевна Мойер, большая любовь Жуковского, очень тяжело переносит очередную беременность, ей нужны постоянные помощь и уход. Сестра просто обязана быть рядом!

Вот так получается, что Языков, оказавшись в Дерпте, сводит разом два знакомства, которых не смог свести в Санкт-Петербурге: и с Воейковой, и с Жуковским, который тоже поспешил к дорогому ему человеку.

9 марта 1823 года Жуковский отъезжает, успокоенный общим состоянием Марии Андреевны. Но дело оказывается хуже любых опасений, которые были у родных. 19 марта Мария Андреевна умирает, родив мертвого мальчика. (Есть расхождения в дате ее смерти, называют и 17-е и 18-е, но будем доверять Жуковскому и его племяннице Авдотье Петровне Елагиной-Киреевской (как скоро и она сама, и ее сыновья сыграют важнейшую роль в жизни Языкова! – а тут, у смертного одра, их первое знакомство!) им, пожалуй, лучше всего знать.)

На таком-то фоне очередной семейной трагедии происходит знакомство Языкова с Воейковой.

Как они встретились? Что испытал Языков, впервые увидев женщину, про которую заранее знал, что «в нее нельзя не влюбиться»? В письмах он не рассказывает об этом практически ничего, хотя подробно пишет и о состоявшемся наконец личном знакомстве с Жуковским, и о смерти Марии Андреевны Мойер и о прочих обстоятельствах, окружающих эту встречу. И сами фигуры умолчания говорят о многом.

В письме брату Александру от 5 марта 1823 года:

«Я очень хорошо познакомился с Жуковским (о Воейковой буду писать в следующем письме); он меня принял с отверстыми объятиями (в обоих смыслах), полюбил как родного; хвалил за то, что я не вступил в университет в начале текущего года, ибо (по словам его, а я им верю) чем дольше пробуду в Дерпте, тем больше и проч. Он мне советует, даже требует, чтобы я учился по-гречески; говорит, что он сам теперь раскаивается, что не выучился, когда мог, и что это обстоятельство очень сильно действовало на его стихотворения. Как ты об этом думаешь? Скажи, присоветуй, что делать. Впрочем, мне кажется, что по вступлении в университет у меня останется довольно времени и для этого – говорят, очень трудного – языка:

Где победить легко, там не славна победа!

Жуковский очень прост в обхождении, в разговоре и в одежде, так что, кланяясь с ним, говоря с ним, смотря на него, никак не можно предположить то, что мы читаем в его произведениях. Заметь: он советовал мне (то же, что и ты – каково?) не верить похвалам, доколе мое образование не докажет мне, что оне справедливы. Ах, любезный! далеко кулику до Петрова дня! Однако ж, как ты мог заметить из, так сказать, запора моей Музы, я кажется, по крайней мере до сих пор, не полагался на восклицания Воейкова, ибо, в противном случае, Муза моя сделалась бы гораздо плодороднее, а теперь ничего не производит, даже не мучится родами. Жуковский советовал мне никогда не описывать того, чего не чувствую или не чувствовал: он почитает это главнейшим недостатком новейших наших поэтов; итак, я хорошо делал, что не следовал твоему предложению стихотворствовать о любви. Впрочем, может быть, скоро буду писать стихи, вдохновенные этой поэзией жизни, но уверяю тебя, что тогда не изменю предыдущему замечанию Жуковского. Он завтра или послезавтра едет в Петербург; Воейкова остается здесь месяца на два или на три – вот мне содержание для писем, и хвала за то Провидению, ибо это не будет общим местом».

Из письма обоим братьям 11 марта того же года:

«Скоро получишь ты мои литературные замечания о Воейковой. Теперь еще здесь Жуковский и я, находившись у нея в присутствии Жуковского, не имел времени (потому что рыбак рыбака и пр.) вникнуть в этот, столько даже и для тебя, ей незнакомого, занимательный предмет. По части наружной (внутри я еще не бывал – подожди), точно можно назвать, как ты, копиею с Венеры, хотя вопросная особа имеет много преимуществ перед всякою вообще копиею, потому что последняя в собственном смысле не может иметь столь сильного действия на всю пятерню чувств человеческих, а тут – чего хочешь, того просишь и чего просишь, того хочешь».

Из письма обоим братьям 21 марта того же года:

«Видно вы, мои почтеннейшие, пропустили одну почту; я сделал то же, но у меня есть на это причина; здесь случилось происшествие неприятное почти целому городу: умерла от родов сестра Воейковой, жена профессора Мойера. Признаюсь с гордостию, что я был в тот день не в состоянии ничего написать, кроме бессмыслицы; она была женщина чрезвычайно хорошо образованная и совершенно щастливая; все, кто ее знали, любили, уважали ее – и вдруг и проч.; остались маленькие дети, отчаянный муж, мать и сестра. Не правда ли, что этакие случаи заставляют думать о том, что почти всегда нами забыто? Я пишу стихи на ее смерть, но, может быть, одни вы будете их видеть и читать: причину этому найдете в их точке зрения. Верно, Жуковский сюда опять приедет.