Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 101)

Такое впечатление, что пока Гоголь и Языков вместе, им все по силам, все по плечу. А вот стоит им расстаться… У каждого возникают свои перекосы. И чем острее они ощущают эти перекосы – у каждого свои – тем активнее переписка между ними в те годы, когда судьба не дает им увидеться лично.

После отбытия Языкова в Москву Гоголь переходит к самой активной фазе работы над «Выбранными местами из переписки с друзьями». Первые экземпляры книги выйдут из типографии буквально на следующий день после смерти Языкова.

Наверно, многие читатели еще помнят времена, когда старательно внушалось, согласно школьной программе, что «Избранные места…» – это упадок, кризис и распад гения Гоголя, что надо во всем верить Белинскому, раздолбавшему эту книгу в пух и прах… Ладно, претензии со стороны либерального лагеря нам хорошо известны. А вот о претензиях с противоположной стороны старательно умалчивалось – и даже не сказать, что умалчивалось стыдливо: скорей, ощетинясь идеологическими штыками, чтобы никто не смел и помыслить ненароком, что, может, в этих претензиях и своя правда имеется.

Суть всех претензий сводилась к одному слову: гордыня. Гоголь настолько вообразил себя учителем жизни, что его обуяла гордыня, неприличная христианину, и неприкрытые проявления этой гордыни портят и затмевают все ценное, что есть в книге. Великий святитель митрополит московский Филарет лишь разводил руками, сталкиваясь и в этой книге и после нее, вплоть до предсмертных гоголевских дней, с учительством жизни и «самостью» Гоголя: вот что получается, когда человек решает стать монахом от мира, не пройдя всех этапов подготовки к тому, чего требует монашеское служение… Когда долгий и трудный путь, отработанный веками, – путь по шаткому мостику через пропасть, когда нужно на подгнивших досочках каждый шаг соразмерять, – подменяешь своевольным решением перемахнуть пропасть одним прыжком, то можно и сил не рассчитать…

Так или иначе, об этом говорили многие самые близкие Гоголю люди.

Но что бросается в глаза: там, где среди «друзей» подразумевается Языков или речь идет о Языкове или адресатом достаточно легко узнается Языков, нет ни крупицы той «гордыни», из-за которой книгу частично не приняли идейно близкие Гоголю люди. Мысли текут естественно, просто, гармонично – опять-таки, с тем прекрасным простодушием, за которым открываются наибольшие глубины.

Встречаясь взглядом с немеркнущим сиянием голубых глаз Языкова, Гоголь обретает ту уравновешенность, в которой нет места ни гордыне, ни другим гибельным приманкам тьмы, нацеленной переломать и уничтожить гоголевский гений.

А что же выравнивалось в Языкове благодаря Гоголю?

Гоголь, как и многие, довольно настойчиво внушает Языкову, что тот должен идти до высот поэзии мысли, стать поэтом-мыслителем, чтобы во всем объеме раскрыть свое дарование. Но у Гоголя, как прежде у Ивана Киреевского, это звучит иначе, чем у тех, кто, призывая Языкова стать «поэтом мысли», а не только «хмеля», на деле прежде всего стремился втиснуть поэта в свои идейные рамки. Само общение с Гоголем помогает Языкову найти то направление поэзии мысли, движение в котором естественным образом отвечает особенностям его дара, его натуры. Начав с обретения живой разговорной интонации в разговорах на серьезные темы, пройдя через огромный этап работы в Ницце, когда осмысление Языковым цельности мира, в привете Рейну и в других стихотворениях, поднялось на новый уровень, Языков уже в Москве создает «Землетрясение»…

Гоголь – Языкову, 20 ноября (по европейскому стилю 2 декабря) 1844 года из Франкфурта:

«…Благодарю еще более бога за то, что желание сердца моего сбывается. Говоря это, я намекаю на одно стихотворение твое, ты, верно, сам догадываешься, что на «Землетрясение». Да послужит оно тебе проспектом вперед! Какое величие, простота и какая прелесть внушенной самим богом мысли! Оно, верно, произвело у нас впечатление на всех, несмотря на разность вкусов и мнений. Скажу тебе также, что Жуковский подобно мне был поражен им и признал его решительно лучшим русским стихотворением. Это слишком много, потому что он вообще был строг к тебе и, умея отдавать должное твоим стихам, нападал на главное, что после них (так он выражался), как после прекрасной музыки, все вслед за очаровавшими звуками унеслось и никакого определенного вида не имеет оставшееся впечатление. Он говорил часто (в чем отчасти и я был с ним согласен), что везде у тебя есть восторг, который никак не идет вперед, но стоит на одном месте, именно потому, что не получил определенного стремленья. Он никак и не думал, чтобы у тебя могло когда-либо это возникнуть (он не мастер прорицать), и на мои замечания, что все произойти может от душевных внутренних событий, слегка покачивал головой. И потому ты можешь себе представить, как мне радостно было его восхищение. Он несколько раз уже прочел с возрастающим удовольствием это стихотворение, которое я читаю почти всякий день. Видишь ли, как в общем крике массы, в этой строгой современной требовательности от поэтов есть что-то законное. Едва малейший ответ на это всеобщее алканье души – и уже вдруг все сопрягается, даже и то, что еще недавно бы не потряслось. Ради святого неба, перетряхни старину. Возьми картины из Библии или из коренной русской старины, но возьми таким образом, чтобы они пришлись именно к нашему веку, чтобы в нем или упрек или ободренье ему было. Сам бог тебе поможет, и сила, возникшая из твоего творенья, обратно изольется на тебя самого…»

Языков – Гоголю, 2 декабря 1844 года, из Москвы:

«…На днях был у меня М.С. Щепкин; о книгах, которых ты от него требуешь, пишет он к тебе сам, я же с моей стороны сделал в этом деле все, что мог: я показал ему строки твоего письма, до него касающиеся! Благодарю тебя за это знакомство; я буду стараться содержать его в должной силе и живости! Вообрази себе, что я не видывал Щепкина в «Ревизоре» – и, вероятно, не увижу его уже нигде, кроме моей квартиры. Я пишу стихи, расписываюсь – пишу стихи и духовные и мирские; прилагаю здесь образчик первого рода. Тебе кланяются Свербеевы: они тебя помнят и любят, как подобает, и чтут воспоминание о твоем бывании на их вечерах. Елагины тоже. У Ив. Киреевского идет работа, и все наши московские собратья ему содействуют…»

К этому письму Языков приложил свое «Подражание псалму» (свое переложение Первого псалма):

Блажен, кто мудрости высокой Послушен сердцем и умом, Кто при лампаде одинокой И при сиянии дневном Читает книгу ту святую, Где явен Божеский закон: Он не пойдет в беседу злую, На путь греха не ступит он. Ему не нужен пир разврата; Он лишний гость на том пиру, Где брат обманывает брата, Сестра клевещет на сестру… Таков он муж боголюбивый; Всегда, во всех его делах, Ему успех, а злочестивый… Тот не таков; он словно прах!.. Но злочестивый прав не будет, Он на суде не устоит, Зане Господь не лестно судит И беззаконного казнит.

Гоголь – Языкову, 14 (26 декабря) 1844 года, из Франкфурта:

«Пишу тебе и сие письмо под влиянием того же ощущения, произведенного стихотворением твоим «Землетрясение». Друг, собери в себе всю силу поэта, ибо ныне наступает его время. Бей в прошедшем настоящее, и тройною силою облечется твое слово; прошедшее выступит живее, настоящее объяснится яснее, а сам поэт, проникнутый значительностью своего дела, возлетит выше к тому источнику, откуда почерпается дух поэзии. Сатира теперь не подействует и не будет метка, но высокий упрек лирического поэта, уже опирающегося на вечный закон, попираемый от слепоты людьми, будет много значить. При всем видимом раз врате и сутолоке нашего времени, души видимо умягчены; какая-то тайная боязнь уже проникает сердце человека, самый страх и уныние, которому предаются, возводит в тонкую чувствительность нервы. Освежительное слово ободренья теперь много, много значит. И один только лирический поэт имеет теперь законное право как попрекнуть человека, так, с тем вместе, воздвигнуть дух в человеке. Но это так должно быть произведено, чтобы в самом ободренье был слышен упрек и в упреке ободренье. Ибо виноваты мы почти все…»

Когда Гоголь пишет это письмо, вокруг Языкова уже бушует грандиознейшая буря: пошло гулять в списках, по рукам, законченное 6 декабря стихотворение «К ненашим», резкая филиппика против всего «западнического» направления:

О вы, которые хотите Преобразить, испортить нас И онемечить Русь! Внемлите Простосердечный мой возглас! Кто б ни был ты, одноплеменник И брат мой: жалкий ли старик, Её торжественный изменник, Её надменный клеветник; Иль ты, сладкоречивый книжник, Оракул юношей-невежд, Ты, легкомысленный сподвижник Беспутных мыслей и надежд; И ты, невинный и любезный, Поклонник тёмных книг и слов, Восприниматель достослезный Чужих суждений и грехов; Вы, люд заносчивый и дерзкой, Вы, опрометчивый оплот Ученья школы богомерзкой, Вы все – не русской вы народ! Не любо вам святое дело И слава нашей старины; В вас не живёт, в вас помертвело Родное чувство. Вы полны Не той высокой и прекрасной Любовью, к родине, не тот Огонь чистейший, пламень ясный Вас поднимает; в вас живёт