Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 103)
Трудно сказать, что в первую очередь сподвигло Языкова на этот выпад. Причин несколько. Во-первых, он часто верил друзьям на слово, как насчет достоинств и недостатков тех или иных произведений, так и насчет их идейного содержания. Ему достаточно было мнения Петра Киреевского (обиженного, как мы помним, на Чаадаева за то, что, по мнению Петра, Чаадаев «подставил» его брата), что в «Первом философическом письме» Россия оскорблена, оплевана и ноги об нее вытерли.
В чем-то здесь проявилась негативная сторона верности Языкова друзьям: нерассуждающей верности, лостойной уважения, но при этом не раз шедшей наперекор чувству и разуму. Он ставит прозу Бестужева-Марлинского выше «Героя нашего времени» Лермонтова, потому что Лермонтов, по сравнению с Марлинским, «слащав». Чуть позже он, верный Гоголю и верящий, что лучше Гоголя никто писать не может, верит на слово Плетневу, что так называемый новый гений Достоевский, «Бедных людей» которого возносят на щит Белинский и прочие, лишь жалкий эпигон Гоголя. «Скажи мне твое мнение о повести Достоевского: питерские критики щелкоперы прокричали ему большую похвалу; повесть эта довольно длинная – и мне не хотелось читать наудалую… – пишет Языков Гоголю 24 июля 1846 года – …Плетнев говорит, что Достоевский из числа твоих подражателей и что разница между тобою и им та же, что Карамзиным и кн. Шаликовым!! Чертовская разница!» Можно привести и много других примеров, когда мнение друзей (или вера в талант друзей) для Языкова значит порой больше даже его собственного вкуса и собственного разумения.
Достоевскому, скажем, тут досталось еще и за то, что его поднимал на щит другой лагерь. И не просто поднимал на щит, а противопоставлял. Свою роль в появлении несчастного стихотворения «К Чаадаеву» мог сыграть и «открывший» Достоевского «серый кардинал» Некрасов, после стихотворения «К ненашим» написавший стихотворный памфлет на Языкова «Послание к другу: из-за границы», причем в цитируемых «автором послания» поучениях и высказываниях «друга» неплохо узнается Гоголь, и общий смысл памфлета таков: у вас есть некто спившийся, только обещавший когда-то стать большим талантом (Языков), есть угасающие таланты (Гоголь, ets), а у нас – таланты расцветающие (Достоевский, ets) – и вообще, Языков до сих пор смотрит на Россию как из-за границы, слишком много времени проведя там, он разучился понимать русскую жизнь:
. . . . . .
Мог Языков после этого взорваться так, чтобы думать единственно о том, как бы для ответного удара выбрать «у врага» местечко побольнее – а уж потом соображать, что же она написал и пустил по рукам? Вполне мог.
Во-вторых, Языков, уже уверовавший, что наконец он стал поэтом-мыслителем, жутко обиделся на достаточно язвительную реплику Чаадаева. Чаадаев, которому стихотворение «К ненашим» понравилось и во многом он его приветствовал и был с ним согласен, сперва устно высказался, потом повторил (17 февраля 1845 года, уже ознакомившись с посланием против него самого и как бы подчеркивая, что его отношения к Языкову это не меняет) в записке графине Ростопчиной: «Вот стихи Языкова, которые я кладу у ваших ног… …и которые совершенно доказывают, что не обязательно иметь здравый смысл для сочинения самых прекрасных в мире стихов».
В-третьих, если вглядываться пристальнее, здесь можно говорить о неожиданном повороте почитания памяти Рылеева и боязни предать эту память…
Поясню.
К не раз упоминавшемуся святителю Филарету отношение у Языкова было сложное. Он мог бурчать про «немосковскую холодность» Филарета, и он же в восхищении спешит переслать Гоголю одно из чудесных Слов Филарета, «Слово по освящении Храма Явления Божией Матери Преподобному Сергию, устроенного над мощами преподобного Михея в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре (о духовном пустынножительстве), говорено 27 сентября 1842 года».
Филарет возглавил московскую кафедру в 1821 году, и уже его Пасхальное Слово на Пасху 1822 года стало первым из его великих Слов, громозвучно разнесшихся по всей России. Оно издавалось и переиздавалось, печаталось и перепечатывалось, вошло в культуру настолько, что всякий культурный человек должен был его знать, хотя бы ради поддержания разговора.
Для Рылеева и в целом для всего крыла декабристов, к которому он принадлежал, Филарет сразу стал как кость в горле. Такие люди, как Филарет, навзничь опрокидывали всю их пропаганду против «поповщины», настолько поворачивали общественное мнение, что победа над церковью и уничтожение ее становились все менее возможны. Повернуть Россию к древним национальным ценностям доблести и силы, к славянскому духу, не размягченному христианством, когда Филарет стольких людей умеет убедить в истине совсем иных ценностей?.. Если окончательной задачей было добраться и до последнего попа, чтобы его удавить, то Филарет в случае успеха переворота попал бы на правеж одним из первых.
Языков, в тон и в отклик Рылееву, шутит над попами, старается во всем следовать убеждениям своего наставника, но при этом все больше сдвигается в другую сторону. Как всегда, старается примирить непримиримое, и ход работы его подсознания можно описать приблизительно так: да, я в отличие от Рылеева стал глубоко православным, но и память Рылеева мне очень дорога, раз Рылеев не любил Филарета, то и я его не буду любить, так я одновременно сохраню верность и нынешним убеждениям, и памяти друга.
Дальше – больше. Филарет борется за перевод всей Библии на современный русский язык, чтобы каждому книга была доступна. В 1824 году ему удается осуществить первое издание Нового Завета на русском языке – с началом нового царствования эта инициатива прикрывается, выпуск дальнейших тиражей запрещен, народу вредно бесконтрольно читать Священное Писание, решает Святейший Синод, и перевод на русский язык Ветхого Завета Филарет увидел лишь в конце своей жизни, в царствование Александра II.
И он же коронует Николая I, палача, начавшего царствование с немилосердных расправ, и произносит, по мнению Языкова, льстивое и бесстыдное Слово во славу этого палача.
И он же ведет переписку с Пушкиным – и какую переписку!
И он же берется быть духовником Чаадаева, исповедует и причащает его. А Чаадаев переводит на французский, для популярных парижских журналов, несколько лучших Слов и Проповедей Филарета, за что оба крепко получают по шапке от синода: как смели отправить французам без визы и разрешения синода?
Чаадаев не раз подчеркивал, что при всех своих призывах брать у католиков лучшее, что они наработали за века, он навсегда останется православным и будет верен и предан своему духовному отцу Филарету.
Так что языковское «Ты лобызаешь туфлю пап…» – не просто уход от истины, а сознательное искажение истины, возможное только при сведении личных счетов.
Дальше – больше.
Гершензон правильно в целом отметил, что кардинальное различие между Чаадаевым и славянофилами в том, что для Чаадаева сначала христианство, а уж потом национальное, а для славянофилов – сначала национальное, потом христианство. Но он отмахнулся, как от «попутных обочин» мысли Чаадаева, от его тезиса о том, что для того, чтобы церковь оставалась церковью, совестью народной, во главе ее должен стоять независимый «верховный иерарх». Церковь, управляемая синодом, подчиняющемся императору, быстро вырождается, превращается в казенное учреждение, по сути – в языческий культ, где в первую очередь становится принятым поклоняться божку-императору, а уже потом, как-нибудь, Христу.
Кардинально необходимо восстановление на Руси патриаршества, чтобы независимый патриарх сперва привел весь народ к покаянию за многие века «отречения» (слово Чаадаева) от подлинного христианства, а потом был бесстрашным предстоятелем совести народной перед императором, перед любой властью.