Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 100)

Сам Языков в письме брату Александру (16 февраля 1843 года) рассказывает так:

«…Нынешняя зима в Риме – пренегодная, такой, дескать, и старожилы здешние не запомнят. Холодно, сыро, мрачно, дожди проливные, ветры бурные. На прошлой неделе от излишества вод и ветров вечный Тибр вздулся, можно сказать, – вышел из себя, и затопил часть Рима так, что на некоторых улицах устраивалось водное сообщение. Теперь он успокоился, но дожди продолжаются и еще не дают надежды на приятный карнавал, которому быть послезавтра! До сих пор я никогда не видывал таких ливней, какие здесь: представь себе, что бывают целые дни, когда дождь льет не переставая ни на минуту, с утра до вечера, и льет как из ведра, как из ушата! Небо как тряпка. Воздух свищет, вода бьет в окна, по улице река течет, а в комнате сумерки! …

…Я сижу в Риме чрезвычайно уединенно, с Гоголем, который сильно занят и сильно работает; видаюсь во время обеда в 4 ч. п. п., после обеда дремлем вместе. Вечером обыкновенно приходит к нам трое русских (в числе их известный живописец Иванов, это все мое знакомство в Риме). Часа с два болтаем, а в 9 расходится компания… …Эта история повторяется у меня каждый день. В хорошую погоду езжу кататься и ходить за город! Осматривать же галереи я еще не начинал, жду укрепления ног…

…Гоголь ведет жизнь очень деятельную, пишет много; поутру, то есть до пяти часов пополудни, никто к нему не впускается ни в будни, ни в праздники, – это время все посвящено у него авторству, творческому уединению, своему делу, – а после обеда отдыхает у меня…» (кроме прочего, это письмо разоблачает очередную, мягко сказать, неточность, в воспоминаниях Смирновой-Россет, рассказывающей, что у Языкова уже в Риме ноги отнялись полностью и он мог проводить время лишь в сонной дремоте в своих креслах: вряд ли Языков обманывал семью, ей в утешение, что аж за город ходит гулять; да, к так называемым воспоминаниям Смирновой-Россет у исследователей и без того много претензий, и это замечание вносим а пропо, до общего котла.)

И – в дополнение картины – Гоголь Аксакову (старшему, Сергею Тимофеевичу), 18 марта 1843 года из Рима:

«Что теперь я полгода живу в Риме без денег, не получая ниоткуда, это, конечно, ничего. Случился Языков, и я мог у него занять. Но в другой раз это может случиться не в Риме: мне предстоят глухие уединения, дальние отлучения. Не теряйте этого из виду. Если не достанет и не случится к сроку денег, собирайте их хотя в виде милостыни. Я нищий и не стыжусь этого звания.»

Языков «ждет укрепления ног», но чувствует себя много лучше. К этому времени относится его очередная «Элегия» – короткая, но очень выразительная:

Поденщик, тяжело нагруженный дровами, Идет по улице. Спокойными глазами Я на него гляжу; он прежних дум моих Печальных на душу мне больше не наводит; А были дни – и век я не забуду их — Я думал: боже мой! как он счастлив! он ходит!

А выручает он не только Гоголя. У Александра Иванова самый трудный период работы над «Явлением Христа народу». Он перебивается кое-как, слово «нищий» к нему можно отнести в намного большей степени, чем к Гоголю, еще только хлопочут о государственном пансионе для него, чтобы он мог спокойно работать над картиной. Еще не подключился Третьяков, посчитавший делом чести поддерживать такую значительную работу замечательного художника. Помогают поклонники таланта, друзья, бескорыстные меценаты. Языков – в числе первых.

За Александра Иванова Языков будет переживать постоянно, с его отъездом из Рима помощь Иванову не иссякнет. Он постоянно пишет Иванову. Например, через два года после отъезда из Рима, 19 мая 1845 года:

«…Получили ли Вы деньги, посланные мною к Вам еще в марте?»

А 21 ноября того же года:

«Меня нимало не удивляет самоотвержение Ваше в Ваших постоянных заботах о произведениях русских художников; я знаю, что его источник – чувство самое прекрасное и высокое: любовь к отечеству, но, ей-ей, мне бы хотелось, чтобы поскорее Вы кончили Вашу картину – забываемы есмь, да не забывайте и того, чего от вас требуют как от творческого таланта, а не только как от руководителя других, кто бы они и как бы они ни были.

О наглецах я уже не говорю – все они. . . . дети: это прозвище дал им царь Алексей Михайлович! Великий был царь! – истинно русский по одному этому слову!»

(Тут надо читать как раз то, что иногда хочется прочитать вместо замененного Языковым точками эпитета «дерптских» – помните, «Певец вакхических картин И. . . . . дев и. . . . . вин…»; словечко весьма из лексикона самого Языкова, не только царя Алексея Михайловича; в 1822 году он пишет брату Александру, про знакомого, обидевшегося, кажется, на совсем уж залихватски дружеское послание (до нас не дошло): «Геннадий и б. . – рифмы, которые никак нельзя назвать бедными и худыми; пусть спросит он любого из поэтов»…)

Языков, как всегда, добродушен и щедр – и счастлив, что теперь он вспомоществует не горластой ораве студентов, как когда-то в глупой молодости, а высоким творческим людям, для которых каждая копейка – это гарантия еще одного дня вдохновенного труда, не омраченного заботами о хлебе насущном. Помогает он и Чижову в его благородных, хотя и рисковых, начинаниях помощи чешским и греческим братьям… Об этом упоминалось в начале, также как и о том, что попытка Языкова оставить Чижову большую сумму по завещанию вызвала резкие возражения его братьев.

Да, хлебом насущным Языков делится с радостью, благо, у него-то закрома полны, как их не отворить? Но не хлебом единым жив человек. Возможно, даже важнее та духовная поддержка, которую Гоголь и Языков оказывают Александру Иванову. В особую поэтическую атмосферу, существующую вокруг них, не всякий мог проникнуть. Иванову доступ был открыт. И важные разговоры велись, и было чтение произведений – и Гоголь, и Языков, были замечательными чтецами, а если Языков и подогревался бутылкой вина, то уже не доходил до «иссупления», в котором все равно был хорош – и могли быть просто «разговоры ни о чем», да, «под каштаны, с прихлебкой вина», когда важны жест, интонация, с которыми задается самый обыденный вопрос, общее отношение к жизни, возникающее из пустяшных обменов словами. И молчание бывало важно. В шутке Гоголя про «этюд воинов, спящих при гробе Господнем», проскальзывало и серьезное обращение к Иванову: вглядывайся…

И Иванов вглядывался. Многое переносил в свое произведение. «Ближайший ко Христу странник» имеет почти полное портретное сходство с Гоголем. И это не случайно. Александр Иванов писал отцу: «Гоголь – человек необыкновенный, имеющий высокий ум и верный взгляд на искусство…» И Павел Анненков не отрицал влияния на Иванова Гоголя и Языкова. Человек либерального направления, он – как и практически все либералы – считал это влияние скорее вредным, и даже намекал, что Иванов скорее делал вид, – например, когда возникли очередные «споры о Франции», – что разделяет убеждения Гоголя, чем действительно их разделял, но и сквозь всю его предубежденность проступает: от Гоголя и Языкова Иванов «напитался» не убогой «поповщиной», а той непосредственностью и чистотой веры, когда человек не теоретизирует, а свободно и просто – по-человечески, как ни парадоксально это прозвучит – разговаривает с творцом, пространство собственного творчества превращая в молитву: даже в творческих шалостях.

Для тех, кто разбирается в живописи, это будет легко заметно на эскизах – бесчисленных эскизах, которые писал Иванов. Если до 1842 года в них чувствуется академическая вымуштрованность, то потом появляются и экспрессия, и легкость, и – «души исполненный полет». Кто-то скажет: да он просто технику довел до высшего уровня, когда можно о ней не думать, а делать, что хочешь. Вот уж… Техника у Иванова и до того была на высшем уровне, а вот раскрепощенности не было.

По системе сообщающихся сосудов Иванов получил от Гоголя и Языкова ту долю простодушия, без которой невозможен гений – и которая позволила ему увидеть Христа не как символ, не как великую абстракцию, не как нечто «забронзовевшее», а как живого человека, с которым можно общаться близко и запросто, как общались апостолы: и только в таком общении упадет на тебя отблеск его божественного света.

Одного этого было бы достаточно, чтобы сказать: Гоголь и Языков не зря провели время в Риме, несмотря на дожди и прочие неурядицы. Но они ведь и сами работают, интенсивно и плодотворно. Гоголь завершает «Женитьбу» и «Игроков», Языков готовит сборник своих новых стихотворений, который выйдет в следующем году. И, главное, копит силы перед следующим взлетом. Что нового пишет мало, оно и понятно. После плодотворной Ниццы, потребовавшей всего напряжения сил, необходима достаточно долгая пауза для восстановления. Никуда не денешься. Можно припомнить, что и Пушкин после первой Болдинской осени за весь следующий год написал всего пять полностью законченных стихотворений, из них три программных – отклик на польские события, так что из чистой лирики остается от всего года лишь «Эхо» да «И мнится, очередь за мной, Зовет меня мой Дельвиг милый…» А что у Языкова именно накопление сил, а не расслабленность по болезни и погружение в дремоту духа, докажет ближайшее будущее.