Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 4)

Если бы путеец высказался, так или иначе, на тему, что за хождение по путям можно и в милицию угодить, то Шалый устроил бы разбабам, вытащил бы удостоверение погранслужбы, на котором сейчас гордо красовалось «МТБ» вместо совсем недавнего «НКГБ» или «НКВД» (великий вождь начал после войны так перекраивать все комиссариаты и министерства, вместе с их названиями, что только держись), заорал бы, что сам всех сейчас отведет в милицию… Кстати, может, и полегчало бы. Но одесситы тем всегда и отличались, что, видя страдающего, не спешили тащить его в органы власти.

— Совсем плохо, да? — спросил путеец.

— Совсем плохо, — согласился Шалый. — Такую женщину потерял, такую женщину… Думал, успею поезд догнать, сказать ей все…

— Всего никогда не скажешь, — философски заметил путеец, осторожно, под локоток, отводя Шалого подальше от рельсов и поездов. — И пошел бы ты, друг, обновился солененькой хамсой[1] или рачками[2] с чем-нибудь покрепче пива, а? Только без злоупотреблений, чтобы до футбола дожить. Как ты думаешь, хорошо сегодня наши сыграют?

Он оставил Шалого на улице, и Шалый побрел по городу, почти не разбирая куда.

«Надо же, — думал он, — всю жизнь я был любимцем женщин. Когда по городу иду, их штабелями можно укладывать — так у них ноги подкашиваются».

Никогда у него не было проблем с легкими романами, это он бросал, а не его бросали, а зачастую бывало, что никто никого и не бросал: просто по принципу курортного романа слиплись-разлиплись на известное обоим время, — и все счастливы, и никто ни на кого не в обиде… А уж в тридцатые и подавно, когда Шалый тысячами снимал рубли и между отсидками тысячами их просаживал. Тогда сидящие с ним за одним столом знали, что напрямую, без наглости, его можно и за руку схватить — коли найдется такой востроглазый, который действительно успеет засечь «подарочки» и «радости», с которыми он карты мечет. Шалый только посмеется и поздравит его, сказав что-нибудь вроде «Ушлый! Хоть сейчас в ученики возьму!». В этом плане он всегда играл честно, ему нравилось искусство, и чистого искусства он не марал. Но если кто-то, уже проигравший, начнет размахивать ручонками и кричать, что его попросту облапошили, тут у Шалого всегда имелись в запасе и «перо», и «волына»… Да он и так мог разобраться, без подручных средств.

Война застала его в лагере, и он отправился в штрафбат искупать вину кровью. Ну, Шалый он и есть шалый, всегда готов на самые отчаянные дела. Искупил, в конную разведку перевели. Там и познакомился с Казбеком, тоже прошедшим штрафбат.

И со своим командиром познакомился, с Сергеем Матвеевичем Высиком. Впрочем, по имени его никто из разведчиков никогда не называл, «лейтенант» да «лейтенант». Все разведотделение подобралось из штрафбатников, потому что в конной разведке требуются самые отчаянные, не иначе. Сперва отношение к Высику было малость настороженное: мол, покажи-ка, что ты за фрукт. Но очень скоро все разведчики пошли под его руку, когда выяснилось, что этот самый «лейтенант» побывал в таких переделках, какие даже штрафбатникам, с их энкеведеш-ными пулеметчиками позади, чтобы во время гибельной атаки не посмели побежать назад, не снились, и что не собирается «лейтенант» отсиживаться за спинами подчиненных. По каким тылам с ним ходили, каких языков брали, подумать только! Буквально через неделю все были готовы за «лейтенанта» в огонь и в воду. Хотя «лейтенанту» порой это и выходило боком. Вспомнить хотя бы, как трофейных лошадей, которых начштаба дивизии велел оставить для себя, решили все-таки обеспечить «лейтенанту» и ночью увели их из штабных конюшен на передовую, в свое отделение. Дело вскрылось, и ох как начштаба свирепствовал, кричал, что всех упечет назад в штрафбат, и лейтенант тоже, разжалованным в рядовые, отправится в штрафбат. Может, и упек бы, но тут немец углядел (в бинокль, что ли?) то ли хорошую штабную машину, на которой начштаба пожаловал разбираться, то ли его мундир — да и рванул по нему из пушек со всей дури. Разведчикам ничего, пронесло, а вот от начштаба с его машиной осталось мокрое место. Лейтенант тоже на них потом орал: мол, солдаты вы отличные, лучше вас нет, во всех переделках только на вас положиться и можно, но, выходит, вас и на два километра с передовой нельзя в тыл отпускать, сразу беретесь за старое, сволочи! Забыли, скоты, что вы теперь не уголовники, а бойцы разведки, элита! Расстреляю!

И ведь вполне мог бы расстрелять, прямо на месте, — все разведотделение это знало. Но вот насчет того, что они не могут забыть уголовные привычки, это он лишку загнул. Вспомнить хотя бы, как они Восточную Пруссию проходили. Тогда же по войскам разнесли почти прямой приказ, хоть и негласный, не оформленный в бумагу: мол, с немцами можно делать все, что угодно, в отместку за все наши страдания — убивай, режь, жги, грабь, насилуй… А Высик и без своего «расстреляю» обошелся. Просто сказал: «Значит, так, ребятки, мы бойцы, а не мародеры, запомнили?» И все запомнили, ни одной выходки не было… Шалый-то к тому времени сделался уже Героем Союза, а Казбек получил две Солдатские Славы, и было понятно, что полная Слава его не минует, третью ему дадут обязательно…

Чуяли они, Шалый с Казбеком, что лейтенант их обоих выделяет, хотя напрямую об этом никогда не обмолвится. Выделяет не за прошлые «заслуги», а за нынешние, и от этого им все меньше и меньше хотелось возвращаться после войны к блатной жизни.

И потом, когда их после войны задержали в армии, потому что решили, что только таким отменным бойцам и разбираться с националистами на Западной Украине и в Литве… Интересно, что стало с тем монахом-доминиканцем, которого лейтенант в Литве прикрыл? Спасся он после того, как они покинули ту местность резных крестов, или нет? Может, и его потом подмела расстрельная команда, из тех, что шли следом за их подразделением?.. И еще позже, когда им уже пришла демобилизация, и Казбек навострился в родную Одессу, а Шалый решил двинуть вместе с ним… Едва Казбек сошел с поезда, как на него навалилась вся одесская милиция, и он сразу же оказался в тюремной камере. Мол, знаем мы тебя: у такого уголовника, как ты, полной Солдатской Славы быть не может, ордена у кого-то купил, документы поддельные; мол, прошел что штрафбат и разведку, а теперь, отсидевшись где-то всю войну, вернулся, чтобы с чистенькими бумагами браться за старое! Шалый немедленно отстучал телеграмму лейтенанту, и тот примчался в Одессу со своим личным свидетельством и со всеми документами… И в итоге обернулось, что Шалый с Казбеком теперь как особо надежные бойцы в составе самого жесткого подразделения сражаются с теми, с кем, может быть, не приключись войны, ходили бы на общий промысел… И отлично себя чувствуют на своем месте и откуда-то изнутри знают, что закон надо защищать — так, как не знали раньше…

А с женщинами… Да, с женщинами никогда не было проблем, и вдруг откуда-то эта неожиданная проблема навалилась.

Девчонка приехала в Одессу из Ленинграда на две недели. Это она Шалому только вчера рассказала. По каким делам она навещала город, Шалый не выяснил, некогда было выяснять. Встретились они в коммерческом ресторане, за столиком у окна на море. У Шалого было за правило хоть раз в месяц прогуляться в ресторан при полном параде и «на колесиках со скрипом», чтобы не забывать, каково это — чувствовать себя лихим богатеем. Мог половину месячного заработка положить за один такой вечер, а потом стиснуть зубы и терпеть, рассчитывая каждую копейку… Но, по убеждению Шалого, дело того стоило.

А сейчас и копейку рассчитывать не надо было. Накануне Казбек и Шалый были премированы внеочередными двухнедельными отпусками с выплатой отпускных в двойном размере. За возвращение государству «двадцати двух килограмм шестисот сорока грамм золота в мелких изделиях», как было сформулировано в приказе. А на деле вот что произошло. Засекли они катер контрабандистов, погнались. Контрабандисты, когда поняли, что не уйти, в перестрелку ввязаться вздумали, стали палить из пулемета, стоявшего у них на корме. Ну Шалый, к пулемету приставленный, тоже им спуску не дал, так дернул по ним из крупнокалиберного, что те заглохли, а Казбек с разрешения командира пограничный катер на таран направил, врезал в борт контрабандистам. Только так и вынудили их остановиться, выйти с поднятыми руками. На контрабандистском катере ящик обнаружился, не очень большой. А уж как ящик вскрыли — стало понятно, почему эти уроды отбивались с таким остервенением. В ящике были золотые кольца, золотые коронки… словом, золото мертвецов, которое немцы с «ликвидированных» собирали и которое попрятали по тайникам, когда стало ясно, что не удастся удрать из Одессы с этим золотом. Один из таких тайников контрабандисты и нашли. И даже бывалые пограничники, фронтовики поразились: это ж сколько народу надо было истребить, чтобы такое количество золотых зубов и прочего набрать!.. А тайник-то, надо полагать, не единственный.

Казбек контрабандистов чуть не убил, его всем отрядом, в пять человек, включая командира и Шалого, от них оттаскивали. Казбек и сам потом не мог объяснить, почему эти стервятники, мечтавшие на золото мертвецов хорошую жизнь в Турции себе устроить, вызвали у него такой лютый приступ ненависти. Может, потому, что за годы войны слишком много повидал… А может, потому, что, как пошутил Шалый (не очень удачно, но даже и эта острота обстановку хоть как-то разрядила), «представил, что и его золотые фиксы могли в этой груде быть». А командир отряда еще напомнил Казбеку, что все равно этим сволочам две расстрельные статьи светят, спекуляция золотом и вооруженное сопротивление — никуда они от пули не денутся.