Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 6)
— Тогда его надо ловить, — сказала девушка. — Он сейчас реже идет, не так, как в сорок пятом. Сейчас заграничные фильмы вообще стали крутить реже.
— Почти весь сорок пятый год я в армии провел, — проворчал Шалый.
— Вы были в армии? — изумилась девушка.
Да, она явно вообразила, что Шалый — из тех, кто и в войну продолжал ловить свою удачу.
— Ну да. Из лагерей в штрафбат, кровью искупал… Не стоит об этом. Не хочется. Расскажите мне лучше о фильме.
И девушка стала рассказывать ему о фильме — чуть ли не с придыханием. За подобными разговорами они и провели весь вечер, тщательно избегая возвращаться к любым колючим темам.
А потом Шалый проводил девушку до гостиницы, и ничего не случилось по пути. Жила она совсем недалеко от ресторана, у дверей гостиницы они простились, и Шалый отправился бродить по городу. Он был как в чаду. Никогда с ним ничего подобного не приключалось.
Шалый не очень понимал, где ходит, образ девушки, витавший перед глазами, заслонял для него все, и очнулся он лишь под утро, на пляже. Очнулся от жуткой мысли: он, дурак, так и не спросил у девушки, как ее зовут, и теперь может никогда ее не найти!
И он развернулся и побежал через город к вокзалу. Он надеялся застать поезд, пробежать мимо всех вагонов, найти девушку, спросить ее имя и адрес, крикнуть, что будет писать, что он ее найдет! Но, выскочив на перрон, застал лишь хвост уходящего поезда, и его обдало клубами пыли и дыма. Он все-таки побежал вдогонку, обезумев, вдыхая этот горький дым, — такой горький, как будто и паровоз, и рельсы, и шпалы разделяли с ним его черную тоску.
И теперь Шалый стоял на улице неподалеку от вокзала и оглядывался.
Сегодня у него был выходной. Он всегда подгадывал поход в ресторан к выходным дням: неизвестно же, насколько далеко, в смысле времени, разовьются его отношения с женщиной. А теперь получалось, что ему нечего делать, и вообще было такое чувство, будто идти больше некуда.
Шалый опять отправился бродить по городу и наблюдал, как все вокруг оживает. Это веселое оживление улиц и дворов становилось ему все невыносимее. В первом же открывшемся водочном ларьке он хватанул стакан, в другом — еще один, потом в магазине взял две бутылки, доплелся до своей комнаты в коммуналке, закрылся и стал пить, ругая себя последними словами, обзывая проклятым идиотом и еще похуже.
Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепив глаза, он узнал Казбека. Грузный Казбек был темен лицом и суров.
— Что… что такое? — простонал Шалый, садясь.
А когда сел, то увидел, что в комнате стоит чемоданчик Казбека. В глазах у него все закружилось.
— Неужели?.. — прохрипел он.
— Угу, — кивнул Казбек. — Конец семейной жизни. Никакая она не студентка, а аферистка.
Эту студентку Казбек встретил месяц назад на набережной и влюбился в нее без памяти. Она ему поведала, что учится в университете, хочет стать историком, а он стал честно ей рассказывать про всю свою жизнь — что был уголовником, но теперь завязал, что война в нем все перевернула и, если, ей не противно связать свою жизнь с человеком, который мотался по лагерям и тюрьмам и много всякого творил, то… Так и до свадьбы дошло.
— Да ты что?! — Шалый начинал трезветь.
— Угу, — сообщил Казбек. — Просыпаюсь утром — ни денег, мной скопленных, ни ценных вещей, ни часов, ничего… Хорошо, хоть золотые зубы не повыдирала, убаюкав хлороформом.
Казбек провел ладонью по рту. Первое, что он сделал, придя из армии — бухнул почти все деньги, которые у него имелись, наградные и прочие, на то, чтобы удалить себе все зубы и вставить золотые. Он всегда считал это высшим шиком и давно об этом мечтал, еще до войны, но не делал, хотя порой и снимал огромные деньги, потому что, во-первых, сверкающая золотом пасть — это лишняя яркая примета для милиции, а во-вторых, в лагеря, если бы он в очередной раз засыпался, идти с золотой пастью было бы не очень-то сподручно. У Шалого понятия о шике были другие, и он порой подкалывал Казбека, как и Казбек подкалывал его, называя «котярой кобелиным» (вот такое открытие Казбек сделал в зоологии) и «форсунком».
— Так ты бы… — начал Шалый.
Голова у него трещала. Он не очень соображал, что говорит, и сжал виски ладонями.
— Что — «я бы»? — рявкнул Казбек. — Я сразу в университет. Нет, отвечают, у нас такой студентки.
— Но ты же ее провожал…
— Провожал. До дверей университета, даже не до самых. Говорила, ей будет неудобно, если однокурсники увидят ее с мужчиной… — Казбек взял бутылку водки, недопитую Шалым, налил себе стакан и выпил залпом. — Вот так. И в милицию не пойдешь жаловаться. Если узнают, что сопля зеленая сделала самого Казбека… Позор, понимаешь? Засмеют. Никакой жизни больше не будет. Одно остается: возвращаться в нашу комнату. Да и денег теперь нет другую комнату оплачивать. — Казбек мотнул головой, потом пристально поглядел на Шалого. — А у тебя, похоже, тоже облом?
— У меня… — Шалый махнул рукой.
В этот момент в их дверь постучали.
— Константин Макарыч или Слава Ларионыч? — позвала соседка. — Есть кто? Вас по телефону спрашивают, междугороднему.
Он вышел и отсутствовал недолго, минут пять. А когда вернулся, его лицо было еще серьезней, но при этом и просветленнее — будто для него нежданно нашлась опора в жизни.
— Собирайся, Шалый, — сказал он. — Лейтенант зовет, нужны мы ему. Что-то суровое у него стряслось, и чем скорей мы приедем, тем лучше.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
— По первым прикидкам, — сказал врач, — смерть наступила около двух ночи, плюс-минус час. Возможно, удастся сказать точнее.
— И больше ничего? — осведомился опер.
— Больше ничего, — вздохнул врач. — Проникающее ножевое ранение, что тут еще скажешь?
— Ладно, грузите труп, — распорядился опер. И повернулся к Высику, когда врач отошел. — У тебя-то есть дополнительные соображения?
Высик хмурился.
— Не назову это соображениями, — осторожно проговорил он, — но ехал этот человек издалека. С низов Волги, я бы предположил. Возможно, от самой Астрахани.
— Твои причины так считать?
Высик мотнул головой — ну, в точности упрямый теленок, который, при всем своем упрямстве, немного сомневается, бодаться ему с дубом или нет.
— В детском доме нас на лето вывозили в трудовой лагерь. В хорошие места, между Куйбышевым и Саратовом. В общем, как выглядят рыбацкие сети, я знаю. И представляю себе, чем рыбаки в тех местах живут.
— Ну и?..
Высик указал на труп, выдержал паузу, а опер, заинтересованный, сделал знак двоим с носилками, чтобы они еще немного подождали в стороне.
— Поглядите, у него подошва от одного ботинка стала отходить. Он ее подклеивал. И для надежности пропустил вот эту «веревочку». Веревка — точь-в-точь из тех, из которых плетут рыбацкие сети. И вот, смотрите, через каждые десять сантиметров идут узелки, будто перпендикулярно этой веревке были завязаны другие. Получается, во-первых, что веревку эту наш покойник отрезал от края сети. Во-вторых, — Высик со значением взглянул на опера, — сеть эта была на крупную рыбу. Сквозь сеть с ячейками десять на десять всякая мелочь улизнет, такие сети ставят на осетровых рыб. На увесистых осетровых, потому что молодая стерлядь проскочит… А в-третьих, проклеена-то подошва осетровым клеем. Этот клей сразу узнается. Знаете, как его делают? Стругают в мелкую стружку хрящи осетровых рыб, высушивают, а потом, когда надо, парят в воде несколько часов, пока не получится однородная масса особого желтого оттенка, на оттенок столярного или другого костного клея не похожая.
— Кусок сети и самодельный осетровый клей, получается? — Опер ухмыльнулся. — Да, в осетровых местах ботинок подремонтировал. Уже хорошая зацепка. Может, что еще подметишь?
— Почему?
— Опять же — осетровый клей. Он всем хорош, но побаивается сырости. Допустим, покойник подремонтировал ботинок в тех местах, где сейчас тепло и сухо. Но едва он в сырой апрельской Москве сошел с поезда… Или, допустим, с попутки спрыгнул… В общем, едва коснулся нашей весенней земли — как отремонтированный ботинок должен был у него «поплыть», понимаете. Выглядит покойничек хреново, но деньги, судя по всему, у него были. Мы же и потайной карман для денег в его пиджаке видели, вспоротый бандитами. Кстати, костюм у него хороший, немецкий — и брюки, и пиджак… Во всяком случае, денег, чтобы заменить ботинки, ему хватило бы. Так почему он первым делом помчался в наш район, не завернув в магазин? И почему он ночью оказался в таком неожиданном месте, возле прудов? По всему выходит, что-то у него было до зарезу срочное.
— Если он в Красный химик шел, сойдя с последней электрички, — угрюмо заметил опер, — то вполне мог малость сбиться с пути, ночью-то, и петлю дать к прудам… Но тогда… Если мы примем во внимание, что в Красном химике живут ученые, и многие из них заняты на важных правительственных заданиях… И, кстати, этот убитый сам смахивает на ученого, есть в нем что-то этакое… Тогда что же получается, если он спешил в Красный химик через полстраны, забыв обо всем? А то получается, что тут допустимы любые версии, самые неприятные.