Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 3)
В полшестого утра Высик встал и попросту пошел к дому, правильно раскинув, что в доме никого нет и бандиты каким-то чудом успели смыться.
— Так что тебе приходит на ум? — нетерпеливо спросил опер.
— А то, — недовольно скривился Высик, — что этот дымок, такой заметный в светлом небе, вполне мог быть условным сигналом опасности. Разведчик подал его основным силам банды: мол, дом обложен, дело хреновое, смывайтесь поскорее и в дом не суйтесь, и даже на «додж» придется плюнуть, как ни жалко…
— Что?
Высик продолжал внимательно изучать следы застолья.
— Нет, показалось. Однако же сквозняк где-то есть. Недаром входная дверь, которая еле держится, всю ночь поскрипывала. Так почему до нас, кроме скрипа этой двери, за ночь не долетело ни одного звука? Или запаха? Уж хотя бы один раз запахом табака должно было бы повеять. Не могли бы они от курева удержаться, тем более, хлебнув самогонки. Да и с чего им было удерживаться? Вот это меня и убедило в конце концов… А может, скрип двери меня довел, поэтому и поперся… Факт в том, однако, что они нас перехитрили. Распознали засаду. Со стрелочниками я, конечно, потолкую, но тут дело гиблое. Говорю же, они не понимали смысла того факта, о котором мне упомянули. Да вы и сами знаете, сколько раз они доказывали свою честность и добросовестность. — Высик говорил быстро, торопливо, словно пытаясь в досаде на неудачу, заговорить зубы самому себе. — Нет, бандитов спугнуло что-то другое. Но что?
— Показная добросовестность — она тоже бывает подозрительна, — хмуро буркнул полковник. — Ладно, хоть какой-то результат мы имеем. Во-первых, обнаружили одно из бандитских укромных мест. Во-вторых, предотвратили ограбление товарного поезда. В-третьих, вернули ценное имущество — не что-нибудь, а «додж», понимаешь. Пусть теперь другие разбираются, где, когда и у каких ротозеев бандюги свинтили этот грузовик.
Высик понял, что опер заранее проговаривает вслух тезисы того отчета, который представит в «верха». Что ж, действительно, внешне все могло выглядеть довольно крупным успехом — смотря как подать.
— Одного не понимаю, — сказал опер. — Как этот дозорный, который растопил печку, мог ускользнуть сквозь наше оцепление? Ведь оцепление уже стояло…
— Ну, один человек всегда сквозь оцепление просочится — ночью, втихую, — отозвался Высик. Он взял со стола бутыль и понюхал остатки самогона. — И даже трое прошмыгнули бы, Наши ведь не сплошняком размещались. Я думаю, — Высик поставил бутыль на место, — мы легко найдем его следы. Почва-то влажная.
— Давай поищем, — кивнул опер.
Они вышли из дома, опер властно помахал рукой:
— Поднимайтесь. Давайте сюда, оформляйте все как положено. Осмотр дома, изъятие вещественных улик, автомобиля… И пошдите на разъезд людей, пусть там тоже сворачиваются.
Высик тем временем пошел вокруг дома, внимательно приглядываясь к земле.
— Вот оно! — показал он оперу. — Они через подклеть летней части помещения вылезли. Холодная-то часть здания стоит не на мощном врытом фундаменте, а прямо на земле, только два несущих столба и вкопаны, а по столбам обшивка пущена. Так?
— Все так, — кивнул опер, поднимаясь через заднее крыльцо в летнюю часть дома: застекленную комнатку, больше похожую на закрытую веранду. — Тут и несколько половиц сдвинуто! — крикнул он.
Опер, вышедший из дома и спустившийся с крыльца, коротко кивнул.
— Все правильно. Веди дальше по следам.
И Высик повел опера по следам. На душе у него было погано, и не только потому, что банда ушла. Он невесело размышлял о том, что опер за несколько месяцев проникся доверием к нему, к Высику, во всем, где нужен был острый глаз и умение сопоставлять мелочи, быстро поняв, что не зря этот его подчиненный в своей койной разведке нахватал столько орденов. Опер даже привык советоваться с Высиком по поводу оценки вещественных доказательств и следов преступлений. А когда начальство так привыкает с тобой советоваться — это последнее дело. В любой момент начальник может задуматься, не слишком ли ты хорош и не обнаружится ли вдруг в тебе опасный конкурент… А тогда — ам, и съели! «Минуй нас пуще всех печалей / И барский гнев, и барская любовь» — Высик согласился бы с этим классическим изречением, знай он его. Больше всего Высик предпочел бы служить на отшибе, тихо вести район, с тем, чтобы начальство разика два в год, не чаще, приезжало с инспекцией. Но почему-то так складывалось, что Высик все время оказывался в эпицентре самых громких и сложных дел — и, поневоле, также еще и в эпицентре всех карьеристских интриг, которые частенько оказываются связанными с такими делами. В эпицентре этакой чиновничьей «борьбы за выживание», когда главное — суметь вовремя свалить неудачи на других, а заслуги приписать себе…
Трое бандюг проползли по-пластунски аж метров сто, аккуратно просочившись сквозь группы автоматчиков, составлявших оцепление. И только потом, далеко за линией оцепления, встали и осторожно пошли.
Высик продолжал читать их следы весьма отчетливо. Скоро стало очевидно, что бандюги направились к прудам, чтобы, обогнув их, уйти на север, к дороге на Толбино. К прудам пошли и Высик с полковником. Два оперативника двигались чуть позади.
Всего прудов было три. И у второго пруда Высика и опера ждал сюрприз. То, что издали привиделось им темным пятном или брошенной кем-то ветошью, когда они подошли поближе, оказалось трупом.
Трупом нелепо скорчившегося и упавшего набок, лицом в землю, мужчины с ножевой раной в груди.
— Похоже, одного из своих бандюги решили прибрать, — заметил опер.
— Нет. — Высик осматривал труп, не прикасаясь к нему. — Это не бандит. Одет он прилично, по-городскому, и… видите, у него остался на руке след от часов? Явно дорогих, раз бандиты их забрали. И лицо изможденное, у бандитов таких не бывает. Они все, гады, ряхи свои отъели, на нашей крови и бедах. Карманы вывернуты… Этот мужик попался бандитам по пути, вот они его и прирезали. Заодно и обшарили, все ценное свинтили. Вопрос в другом: что это за мужик такой, из приличных, нездешний, которому посреди ночи надо было через пруды шастать?
— Серьезный вопрос, — согласился опер. — Этого еще не хватало, на нашу голову… — И приказал он одному из оперативников: — Эй, дуй за остальными, пусть врача привезут! Мою машину к прудам подать… в общем, знаешь, что делать! А ты, — обратился он ко второму, — оставайся возле трупа, стереги его, пока мы с товарищем лейтенантом будем осматривать ближайшие окрестности. Тьфу, чтоб их! — Опер зло сплюнул и стал шарить в кармане, ища папиросы.
ГЛАВА ВТОРАЯ
А приблизительно в это же время в Одессе происходили события, которые, казалось бы, никакого отношения не имели к тому, что творилось сейчас во вверенном Высику районе, но которым предстояло сильно повлиять на дело, начинавшееся с трупа возле прудов.
Шалый… То есть не Шалый, а «в миру» — вне, так сказать, блатных кличек — Вячеслав Илларионович Неховатко. Впрочем, Шалым его продолжали называть и сейчас, когда он был уже не лучшим шулером Советского Союза, а сержантом МТБ — как и Казбек (Константин Макарович Безмерное, в свое время, до войны, лучший «медвежатник» — то бишь, взломщик сейфов — Советского Союза). Оба служили в пограничных войсках, на катере, который должен был заботиться о нерушимости наших границ, перехватывая, в частности, контрабандистов и браконьеров.
Сейчас Шалый стоял, растерянно озираясь и вдыхая едкий дым железнодорожных путей. Он сам не заметил, как спрыгнул с платформы, пытаясь догнать уходящий поезд…
И день-то какой! Апрель в Одессе — это не апрель в относительно ближнем Подмосковье, к северо-северо-востоку от Москвы, где трудился сейчас Высик. В Москве и вокруг Москвы только-только набухли почки, а в Одессе уже цветут вишни — кое-где и отцветают. И небо — голубое, ясное, и море прозрачное, чистое…
— А? — Красавец Шалый, с его ухоженными черными усиками, уложенным пробором и в щегольских ботинках, оглянулся.
Надо сказать, красота Шалого была несколько даже конфетной — или казалась конфетной до тех пор, пока внимательный взгляд не различал, что под пиджаком со всеми этими рука-вами-«дудочками» скрываются могучие плечи, а ухоженные пальцы, умеющие распознать мельчайшую неровность (метку) на игральной карте, на самом деле такие крепкие, что, могут, при случае, и пятак согнуть.
— Я говорю, гражданин, не в себе ты, — сказал путеец. — Тебя же, рванись сейчас следующий поезд, напополам распилит.
— А?.. Да, — сказал Шалый.