Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 25)
Выходит, что-то произошло, и все роли изменились?
Но что могло произойти?
Прежде всего, не надо забывать, что у тех, кто сейчас его арестовывает, форма МГБ, а не ГРУ, к которому принадлежал погибший. Соперничество между двумя ведомствами, извечное желание подставить ножку друг другу? Взаимные проверки? Или?..
Над всем этим и над многим другим Высик размышлял, пока завершался обыск, пока его везли в Москву.
Когда Высика в пятом часу утра вели к машине, он сказал все еще бледному дежурному:
— Чтобы без фокусов, пока меня нет, ясно?
Его конвоиры только хмыкнули, а Высик зафиксировал, что и эта наглость сошла ему с рук. Да, с ним обращались достаточно бережно, несмотря на все угрозы, которыми время от времени его осыпали. Высик и это взял на заметку. Он раздумывал, стоит ли «подавить» на них еще, чтобы проверить, до каких пределов простирается их терпение.
Когда в автомобиль загрузили арестованные документы и он подал назад, разворачиваясь по направлению к Москве, Высик увидел, как дежурный схватился за телефонную трубку. Выходит, все это время пользоваться телефоном ему было запрещено.
«То-то паника сейчас начнется!» — подумал Высик.
Не сказать, что им овладело спокойствие, но появилось какое-то удивительное равнодушие к собственной судьбе.
Высика посадили на заднее сиденье, между двух майоров. Они не особенно скрывали, куда едут, только предостерегли его на всякий случай, чтобы «не рыпался», если не хочет тяжелых последствий.
Через два часа Высик сидел во внутренней тюрьме при казармах спецчастей МТБ, расположенных в старинном монастыре с мощными стенами, близ Солянки и Яузских ворот. Его заперли в одиночной камере, много с ним не разговаривая. Просто отобрали ремень, отняли все, что положено отнимать, и оставили.
Высик прилег на нары и вытянул ноги. Он приучился засыпать повсюду и в любых обстоятельствах — слишком драгоценны бывали мгновения сна, чтобы пожертвовать ими ради бесплодных размышлений и переживаний. И как на фронте Высик безмятежно отключался под артобстрелом, так и теперь тревога за то, что ожидает его в дальнейшем, не помешала ему уснуть.
Лампу в камере не погасили, но свет Высику тем более не мешал.
Сначала он будто провалился во тьму, а потом стал медленномедленно различать в этой тьме проблески света, смутные очертания фигур… Высик начал видеть сон.
Нынешний сон стал продолжением привидевшегося ему совсем недавно. Как будто он оказался в «рюмочной-закусочной» на пристани, и первое, на что обратил внимание, была кукла, усаженная на стойке, за которой торговали крепкими напитками в разлив. Эта кукла сидела в самом конце стойки, прислонясь спиной к стене, и смотрелась одним из тех аляповатых украшений, которыми такие дешевые рюмочные тщетно пытаются облагородить свой интерьер, украшением сродни картинке с кошками на стенке, занавеске с плохо пригнанной оборкой или елочному шару с кое-где облупившейся краской. Все изящное, все парижское в этой кукле исчезло, и даже глаза ее больше не сверкали: они были блеклыми и тусклыми.
— Хотите что-то выпить? — услышал он голос.
Высик оторвал взгляд от куклы. За стойкой был академик Буравников… как же он сразу его не заметил!
— Да… выпить. — Высик вдруг ощутил, что у него во рту и в горле все пересохло, язык шевелится с трудом, и вместо своего нормального голоса он слышит хриплый шепот. — Там… снаружи. Там, по-моему, все мертвы… Превратились в сожженные тени, да…
— Очень может быть, — сказал Буравников. — Я это и по кукле замечаю. Видите, как она изменилась?
— Угу… — пробормотал Высик. — Интересно, что происходит в ее кукольных мозгах?
— Всякий мозг — это сумма биохимических реакций и электрических импульсов, — сказал Буравников. — И с этой точки зрения ее мозг, конечно, представляет собой интерес, потому что любые формулы мышления после такого воздействия меняются.
— И какое оно сейчас, ее мышление? — спросил Высик.
— Не понимаю, — сказал Высик.
— И не надо понимать, — сказал Буравников. — Вам водки, конечно?
— Да… — прошелестел во сне Высик.
Буравников выставил на стойку стакан и достал из-под стойки бутышку. Это был один из тех сортов дешевой водки, у которых горлышко запечатано сургучом. Взяв со стойки острый ножик, Буравников приготовился срезать сургуч.
— Что вы делаете? — Высика охватил смертельный страх.
— Разве вы не видите? — удивился Буравников. — Снимаю печать.
«Не надо!» — хотел крикнуть Высик… и проснулся.
Его грубо трясли за плечо.
— Подъем! Пошли!
Высик покорно встал. Дверь камеры перед ним отворилась, его повели по длинным коридорам, приказав заложить руки за спину. Внешних окон в коридорах не было, и Высик не мог сориентироваться, какое сейчас приблизительно время дня или ночи, сколько он проспал. Шли они, как ему показалось, довольно долго, и наконец он оказался в небольшом, скудно обставленном кабинете для допросов. За столом, на котором лежали папки с делами, сидел человек в генеральской форме и что-то писал.
Он просто кивнул Высику на стул напротив, жестом отпустил конвоиров и продолжал писать, не говоря ни слова.
Высик сидел и ждал.
Пауза длилась и длилась. Потом генерал, не глядя на Высика, пихнул к его краю стола листок бумаги и вытащил папиросы.
— Прочти и распишись, — бросил он. — После этого можешь закурить.
Высик осторожно, двумя пальцами, взял листок и стал читать.
Это было чистосердечное признание, в котором Высик признавал себя диверсантом, саботажником и агентом нескольких разведок враждебный государств.
— Но это… — проговорил Высик.
— Что? — генерал раскурил папиросу, но Высику не предложил.
— Это же неправда.
— Почему ты так уверен, что это неправда? — генерал прищурился.
— Так я же себя знаю. Зачем мне это подписывать? Зачем возводить на себя напраслину?
— Напраслину, говоришь? — Голоса генерал не повысил, но в его речи появились ядовитые интонации. — Ты мне будешь, подонок, толковать о напраслине? Должен знать, что у нас уже имеются все доказательства, когда мы предъявляем обвинение!
— Подумай. Сам знаешь, что явка с повинной и чистосердечное признание являются смягчающими обстоятельствами.
Высик молчал.
— Мне неохота с тобой церемониться, — сказал генерал. — Сейчас отдам тебя в обработку, часа через три подпишешь как миленький. Хотя… — Он искоса взглянул на Высика. — Ты крепкий. Может, и сутки понадобятся. Только все равно в конечном итоге сломаешься и подпишешь. И одно пойми, дурак. Смертный приговор тебе не грозит. Скорей всего, десятку схлопочешь. Уйдешь в лагеря здоровым — глядишь, и выживешь. А если увезут тебя туда без живого места на теле и внутри, то ты через полгода лесоповала сыграешь в ящик, это как пить дать. Вот и подумай, стоит ли твоя жизнь того, чтобы ломать эту комедию.
Генерал положил золотую ручку и пристально посмотрел на Высика:
— Заметь, я с тобой по-хорошему. Пока.
Высик выдержал взгляд генерала и сказал:
— Меня же не из-за этого сюда привезли. Так? Вот и скажите, в чем меня реально обвиняют. — При этом голос его был хриплый и слабый, точно как в привидевшемся ему сне.
— В чем обвиняют? — генерал протянул руку — Дай сюда эту писульку.
Высик протянул ему бумагу, которую так и держал, двумя пальцами за уголок. Генерал положил листок рядом с собой.
— Что ж, поговорим. И от тебя будет зависеть, заставят тебя подписать это признание или нет. Тебе знакома такая фамилия — Хорватов?
— Нет, — ответил Высик.
— А Лампадов?
— Нет.
Генерал пристально наблюдал за реакциями Высика.
— А такие фамилии, как Слипченко и Буравников?
— Да, конечно. Я с ними познакомился не дальше, как позавчера.
— При каких обстоятельствах?
— Два дня назад на моей территории был убит человек, по ряду признаков похожий на ученого. Я предположил, что он мог идти от кого-то в дачном поселке Красный химик и отправился туда в поисках возможных свидетелей.