Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 26)

— Что тебе сказали академики?

— Если самую суть, то они заявили, что, возможно, знают этого человека, но не имеют права сообщить мне его имя. И вообще, что они должны при первой возможности проинформировать кого следует, а я должен забыть и о расследовании, и об убитом.

— И это все?

— Все.

— Если это все, то объясни, с чего тебе вздумалось звонить в Щербаков?

— Но я.. — Высик осекся.

— Запись твоего разговора показать тебе? Это я к тому, чтобы ты не вздумал придумывать чего не было или перевирать какие-нибудь слова.

— Я только хотел сказать, — стал объяснять Высик, — что раз вы знаете содержание разговора, то и без того понятно, зачем я звонил.

— Брось! Вагона с кислородом на вашей развязке нет и не было. Что ты знаешь? Кто тебя надоумил сделать этот звонок? Этот? — генерал швырнул Высику фотографию.

— Так это же… — сказал Высик.

— Правильно. Человек, которого ты убил. Якобы застрелил. А на самом деле ты убил его раньше и, пуская в него пулю, пытался скрыть следы. И не было никакого нападения на милицию! Ты сам все устроил, в одиночку. Тихо спустился, связал дежурного, надев ему мешок на голову, потом устроил большой топот и внушил дежурному, что нападавших было трое. Так?

— Совсем не так… — К подобному повороту Высик был совершенно не готов.

Генерал привстал, опираясь на край стола.

— Не ври там, где это бесполезно! Я считал тебя умнее. Но эти идиотские запирательства… Откуда ты мог взять телефон моторного завода? Только обыскав карманы Лампадова и найдя бумажку с его телефоном! И ты же уничтожил его документы, перепугавшись насмерть, когда узнал, кого ты кокнул! Это ты признаешь?

Высик вздохнул.

— Я признаю, что нашел у него бумажку с телефоном города Щербакова и записью под телефонным номером из одного слова: «Кислород». Я признаю, что скрыл от всех эту бумажку. Я признаю, что позвонил, потому что меня сжигало любопытство, и был изумлен, узнав, что попал на директора моторного завода, и на ходу изобретал объяснения, почему я звоню. Я признаю, что потом уничтожил бумажку с этим телефоном. Но я не брал его документов, их забрал кто-то до меня. Нападавших действительно было трое, и никакими хитростями я не внушил бы дежурному, что он слышал не одну пару ног, а три. Я только сейчас узнал, что Лампадов, о котором вы спрашивали, это он, убитый. У меня сразу возникло подозрение, что я стрелял уже в мертвого, что кто-то разыграл спектакль, чтобы свалить на меня труп, и я поделился этими подозрениями со своим непосредственным начальством. Я…

— Не юли! — перебил его генерал. — Начал сознаваться, так сознавайся во всем. Я же тебя все равно дожму.

— Можно один вопрос? — сказал Высик.

— Насчет чистосердечного признания? Поздновато очнулся!

— Нет, другой.

Генерал тяжело посмотрел на Высика, потом сказал, презрительно и нехотя:

— Задавай.

— Если бы я вел какую-то хитрую игру, то зачем мне было представляться директору завода своим настоящим именем? Ясно же, что он это имя запомнит, если я спрашиваю о чем-то важном, чего мне знать не положено, и донесет куда следует. По-моему, одно это доказывает, что я виноват в лишнем любопытстве и больше ни в чем. Я же не скрывался.

— Еще бы ты стал скрываться! — сказал генерал. Он сел, откинулся на спинку стула. — Это еще не все. У нас доказательств против тебя — во! — Он чиркнул ребром ладони по горлу. — И если я цацкаюсь с тобой, это оттого лишь, что время у нас пока есть, а выяснить нам надо многое. Возьми вон ту бумагу, которая придавлена кубиком.

Высик потянулся к бумаге, на которой стоял металлический кубик со сторонами в сантиметр. Приподнимая кубик, чтобы вытянуть из-под него бумагу, он был поражен его тяжестью.

— Вот это да! — сказал он. — Тяжелее свинца. Что это такое?

— Хочешь сказать, никогда такого не видел? — язвительно усмехнулся генерал.

— Никогда.

— Что ж, сделаю вид, будто верю тебе, и скажу, что это — уран. Я многое могу тебе сказать, ты же отсюда уже не выйдешь.

Что бы ни ощущал Высик в тот момент, внешне это никак не проявлялось. Он аккуратно поставил кубик урана на край стола и спросил:

— Можно читать?

— Читай, — кивнул генерал.

Высик пробежал бумагу глазами. Это был анонимный донос на него, сообщавший, что он полностью развалил работу милиции на своем участке, а главное — что своими нелепыми и всегда странно неудачными засадами на банду Кривого попусту отвлекает крупные силы, реально препятствуя поимке и уничтожению этой банды и даже выступая на деле ее сообщником.

— Эк их разобрало! — не выдержал Высик.

— Кого это — «их»? — поинтересовался генерал.

— Да бандитов этих самых. И их сообщников. Видно, здорово я им хвост прищемил, раз они так запаниковали, что состряпали донос, лишь бы убрать меня любой ценой. Боятся они моих засад, боятся по-настоящему. Чувствуют, гады, что недолго им осталось.

— Вот как? — генерал прищурился. — И ты готов ответить?

— Тут — всегда готов. Да вы материалы дела изучите.

— Не волнуйся, изучим. А тебя не смущает, что не местным «органам» на тебя накатали, а прямо наверх?

— Не смущает. — Высик наконец почувствовал под ногами твердую почву. — В районе всем известно, как отчаянно я гоняюсь за этой бандой, и там сразу поняли бы, что это бандитская фальшивка. А может, и автора выследили бы. У бандитов был расчет на то, что наверху, где с конкретной ситуацией незнакомы, по такому серьезному обвинению меня сразу укатают, без разбирательств.

— Так это же еще не все, — сказал генерал. — У нас и показания академиков Слипченко и Буравникова на тебя имеются. Зачитать, что они про тебя написали? — Он положил руку на папку, лежавшую справа от него.

— Зачитайте, — сказал Высик.

Генерал пристально разглядывал Высика, но открывать папку и зачитывать в итоге не стал. Высик понял, что академики не сказали о нем ничего дурного или сомнительного и что в данном случае генерал брал Высика на пушку. Или «на понт», кому как больше нравится.

— Им ты другое заявил, — сказал наконец генерал. — А именно, что это местное начальство мешает тебе банду взять. Я гляжу, вы все там готовы валить вину за неудачи друг на друга. И рады потопить любого, лишь бы самому остаться чистеньким и целеньким. Надо понимать, ненормальная обстановка в районе сложилась, так?

— Я несколько иначе выразился, — ответил Высик. — Я говорил о том, что у нас нет должной оперативности. Пока согласуешь планы, пока подразделение автоматчиков поднимешь, уже, считай, время упущено. Кроме того, банда дерзкая. Я не исключаю, что кто-то может следить за казармой, где размещаются выделенные нам автоматчики, и посылать сигнал, едва увидит, что они движутся на выезд в полной боевой готовности: мол, линяйте, ребята, из того места, где вы находитесь, вас, похоже, засекли и попытаются взять. Тут любая система мгновенного оповещения сгодится, хоть голуби, хоть мигание фонариками, хоть что. Если бы я мог действовать неожиданно и стремительно, я уже уничтожил бы Кривого. Если вы изучали мое личное дело, то знаете, что в Литве я самую неуловимую банду «лесных братьев» накрыл за несколько дней. И это на незнакомой местности, где и от населения не очень-то дождешься помощи! Но тогда — да, я мог действовать самостоятельно. Если бы и сейчас мне доверили действовать самостоятельно… Но, разумеется, так, чтобы не подрывать авторитет моего начальства, которое ни в чем не виновато, оно действует согласно всем инструкциям.

— А ты, значит, хотел бы кое-где эти инструкции нарушить.

— Хотел бы.

— И ответственность на себя возьмешь за все последствия?

— Возьму.

Генерал ничего не ответил. Достав очередную папиросу, он открыл очередную папку. Высику он так и не предложил закурить.

Высик узнал свою папку с материалами по банде Кривого.

Генерал прочел один лист, другой, потом глянул на Высика так, будто давно забыл о его присутствии и теперь удивился, обнаружив его напротив.

— А ты чего здесь сидишь?.. Охрана! — И коротко бросил вошедшим конвоирам: — Увести!

Высика отвели назад в камеру. Сержант, открывший дверь камеры, сухо сказал:

— Спать нельзя, сидеть нельзя, можно только стоять или ходить.

— А на парашу приседать можно? — поинтересовался Высик.

— Можно, — ответил сержант. — Но очень быстро.

Дверь камеры захлопнулась, и в ней сразу вспыхнул такой яркий свет, что Высик на мгновение ослеп.

Он понял, что ему начали «демонстрацию возможностей». В этом ярком свете ему предстоит провести ближайшие часы. И, конечно, за ним внимательно следят: попытайся он присесть или лечь, его сразу могут взгреть так, что мало не покажется.

И Высик стал вышагивать туда и сюда, из одного угла камеры в другой, наискосок и параллельно стенам, просто считая шаги, чтобы успокоиться. Свет был такой, что, казалось, к нему невозможно привыкнуть: не только яркий, но и неживой, он охватывал со всех сторон так, что теней почти не образовывалось, а там, где возникала небольшая тень, она была чернее черного, и граница между тенью и светом была острее бритвы.

Высик запретил себе думать о чем-нибудь, пытаться анализировать ситуацию, пока не почувствует, что способен размышлять трезво и отстраненно. Он занялся другим. Длина нар — она всегда приблизительно два метра. В длину нар как раз улеглось три средних, не мелких и не размашистых, шага Высика. Получалось, его шаг — около семидесяти сантиметров. Десять тысяч шагов — это приблизительно семь километров. Высик знал, что ровным шагом, не торопясь и не расслабляясь, он проходит пять километров в час. Семь километров — это (Высик заставил себя сосредоточиться и произвел в уме точные вычисления, хотя это и отняло у него немало времени, потому что он несколько раз путался и сбивался — но, в конце-то концов, все его время принадлежало сейчас ему!) ровно час двадцать четыре минуты.