Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 27)

С поправками на все возможные неточности его прикидок, семь километров — полтора часа.

Десять тысяч шагов — полтора часа.

Теперь Высик стал считать в уме шаги. Это и отвлекало, и помогало понять, как течет время в камере.

Иногда он сбивался со счета, но тут же поправлялся.

— …Шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто двадцать, - считал он в уме. — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто тридцать…

Всего он сделал тридцать тысяч шагов. То есть прошагал около двадцати одного километра, а времени (которое, похоже, и существовать перестало) прошло часа четыре с половиной.

Ноги у него гудели, в голове начинала позванивать блаженная пустота. И, кажется, в течении времени он сколько-то сориентировался. Решив, что с него достаточно, Высик встал у стены, чувствуя ее лопатками, и наконец разрешил себе думать.

Его, в общем-то, берегут, с ним «цацкаются», факт.

Почему?

Да, очень многое против него. И два трупа, один другого опасней, и общение с академиками, и этот треклятый звонок в Щербаков… И кубик урана, явно пропавший на его территории. Кубик, который изо всех сил стараются найти — и очень сильно подозревают, что он может быть у Высика.

Получается, он всем бочкам затычка. При нормальном раскладе такого человека, как Высик, допросили бы с той степенью «убеждения», при которой человек выложит все, что знает… и даже то, чего не знает. А потом расстреляли бы. К нынешнему моменту он сам уже был бы трупом или окровавленным калекой.

Но он жив и здоров. Что же смущает тех, в чьих руках находится его судьба?

Смущает как раз этот ложный донос, усмехнулся про себя Высик. Изучив все материалы дела, увидев, как яростно он преследовал банду, они не могли не прийти к железному выводу, что донос состряпан бандитами или сообщниками бандитов, для которых Высик хуже кости в горле или бельма на глазу.

И они не могли не задаться вопросом: а почему ложный донос запущен именно в тот момент, когда убиты два секретных работника, ученый и контрразведчик, когда исчез уран и когда много чего другого произошло крайне неприятного? Раз на Высика пытаются свалить вину, значит, он не виноват, так выходит? Более того, если для клеветника он самый опасный человек — значит, стоит его поберечь, дать ему разгромить банду. Пусть он поможет разобраться с тем ЧП, которое тряхануло всех до самого верха, пусть найдет виновников этого ЧП, пусть отроет доказательства их виновности. Потом-то, конечно, с ним, с Высиком, можно будет и иначе разобраться, но пока что не имеет смысла выкидывать на свалку человека, способного сыграть на руку генералам, чьи головы, возможно, полетят, если они в кратчайшие сроки не ликвидируют это ЧП и не разберутся в его причинах.

Враг моего врага — мой друг, приблизительно так можно объяснить логику, благодаря которой Высик до сих пор остается жив и невредим.

Выходит, донос обернулся на пользу Высику, заставив пересмотреть уже принятое решение. И, как ни парадоксально, Высик должен быть автору доноса очень благодарен. Можно сказать, хоть памятник ему поставить.

«И поставлю, — мысленно пообещал Высик. — Могильный».

Хорошая получалась схема. Но в ней оставались досадные пробелы. Что-то было еще, работавшее Высику во благо…

Заступничество академиков, их показания в его пользу? Вряд ли. В таких делах слово академиков не имеет никакого веса, генералы с ним считаться не будут, сами решая, как поступить.

Что-то совсем другое… Высику казалось, он вот-вот ухватит это «что-то», догадка была близко, дразняще близко… Но он не ухватывал.

Перед глазами у него все начинало расплываться. Он практически не спал уже третьи сутки, да и эта двадцатикилометровая прогулка по камере… Даже для железного организма Высика это было «немножко чересчур».

Веки начинали слипаться, и Высик незаметно для себя самого переплыл на другой берег реальности, в область сновидений.

Опять он оказался в «рюмочной-закусочной». Буравников открывал запечатанную сургучом бутылку, кукла смотрела на Высика, и ее взгляд из тусклого и безжизненного становился все более ярким и живым…

— Не спать! — прогремел голос ниоткуда. — Или в карцер!

Высик вздрогнул и спешно выпрямился. Оказывается, уснув стоя, он уже потихоньку сползал по стене.

Черные блестящие глаза куклы все еще сверкали перед ним.

«Начнем сначала», — подумал Высик.

Кукла.

Да, кукла. Те, кто его арестовывал и проводил у него обыск, явно не знали, что Хорватов возил с собой куклу умершей дочери — свой талисман, свою память. Иначе бы они заинтересовались бы любой куклой, находящейся в кабинете Высика. Но они презрительно отпихнули куклу в сторону, не обратив на нее внимания.

Знай они, что им еще и куклу надо искать, и опознай ее, Высику, возможно, пришлось бы сейчас совсем плохо.

Но как могло быть, что они ничего не знали о кукле, если Хорватов находился под пристальным наблюдением?

Кажется, не самая впечатляющая из загадок, но на ней все замыкается на самом-то деле.

«Кукла умела прятаться», — прошуршало в его утомленном мозгу, который уже начинал давать сбои и воспринимать все в искаженном виде.

Высик усилием воли заставил мозг вернуться к нормальной работе.

Он припомнил свои прежние предположения о вероятном соперничестве между двумя ведомствами.

Представитель ГРУ пытался убрать его тихо, незаметно, как будто пытаясь прикрыть свой собственный прокол.

Представители МГБ арестовали его с размахом и напоказ. Но значит ли это, что у них проколов нет и им бояться нечего?

Стоп! Представитель ГРУ Человек, который побывал у стрелочников, представился им сотрудником «органов», даже документы какие-то мельком показал, стрелочники и разглядеть их не успели… Это, естественно, был не представитель ГРУ, не Лампадов… Стрелочники признали в нем подозрительного типа, которого видели несколько раз возле складов вместе с явными бандитами… Но если они увидят труп — разве они не могут ошибиться?.. Еще и надавить на них чуть-чуть, незаметно, мол, мы уверены, что вы увидите труп человека, который вас навещал, вам надо только подтвердить… Если бы удалось разыграть эту карту…

Додумать эту мысль Высик был не в состоянии. В его мозгу воцарялась полная неразбериха, начинали вперемешку звучать чужие голоса. Яркий свет делался все невыносимей.

Пересиливая себя, Высик опять начал ходить. Теперь он сломался на двенадцати тысячах шагов, сломался окончательно и опять встал у стены.

Еще два раза он начинал задремывать и оседать, и еще два раза ему грозили карцером.

Тогда Высик стал просто считать в уме, стоя у стены. Этот счет помог ему какое-то время продержаться. Он досчитал до четырнадцати с половиной тысяч. Если принять, что на каждое число уходила секунда, то миновало как раз четыре часа — подсчитал Высик.

Получается, он в этой камере, считая со времени, когда вернулся с допроса, около двенадцати часов. Может, и побольше. Как любому человеку, ему трудно было оценить продолжительность тех периодов, когда он не считал, а был погружен в размышления. Бывает так, когда задумаешься: тебе кажется, что прошло пять минут, а прошел целый час. Или наоборот: тебе кажется, что ты больше часа ломал голову над загадкой, а пролетело всего-то несколько минут. По самым скромным подсчетам выходит, что сейчас не меньше одиннадцати вечера. А скорей всего, намного больше.

В любом случае отбой давно миновал. И получается, его решили продержать на ногах всю ночь. Да еще и голодом поморить, потому что все сроки раздачи пищи заключенным давно прошли.

По всему выходит, за него решили взяться как следует, и все его выкладки, все оптимистические предположения — дутые и пустые.

Положим, до утра он кое-как продержится, закалка позволит. А потом?

«Рухнуть и не встать! — зло подумал Высик. — И пусть что хотят делают, хоть до смерти забьют!»

В этот момент дверь отворилась, и вошел сержант — другой, не тот, что приходил прежде.

— А? — встрепенулся Высик.

— Ужин, — сказал сержант, ставя на нары поднос, накрытый салфеткой.

Он снял салфетку с подноса, и Высик увидел изысканно сервированные грибной жульен, куриный бульон и тушенные в мадере почки — все микроскопическими порциями.

Это была одна из самых изощренных пыток, изобретенных системой. Заморенному голодом человеку давали очень вкусную, обычно из лучших ресторанов, еду, но в крохотных количествах. После такой «трапезы» голод, который до нее можно было как-то терпеть, становился невыносим.

Высик этого не знал, но простой здравый смысл подсказал ему, что с ним будет, если он сейчас набросится на эти яства. Отметил он и то, что все они довольно обильно сдобрены чесноком и перцем — то есть, после этого «ужина» и муки жажды стали бы кошмарными.

— Я не хочу ужинать, — сказал он.

— Не хочешь?.. — Сержант уставился на него с изумлением. Похоже, он впервые видел такого заключенного.

— Не хочу, — сказал Высик. — Я лучше так постою. Можешь это унести.

— Потом сам пожалеешь, — сказал сержант.

— Может быть, — согласился Высик. — Но это будет потом. А сейчас действительно есть не хочется.

Сержант несколько секунд обдумывал ситуацию.

— Я должен доложить, — сказал он. И, выходя с подносом, грозно бросил: — Смотри!..

Дверь камеры, закрываясь, грохнула. Высик не шелохнулся.

Прошло совсем немного времени, дверь отворилась вновь, и сержант коротко приказал Высику: