Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 21)
Существовал Голем или нет, но Бен Бецалель и впрямь обладал великими знаниями. Он говорил в своих трудах о том, что ядром, центром любой материи является чистая энергия, что материя становится материей, когда обретает измерения, исходящие от этой нематериальной точки, от этого ядра, что одним из этих измерений является время, которое становится таким же относительным, как и все другое, что при возникновении перехода энергия-материя возникают «вибрации энергии» (внутриатомные процессы?), как это называл Бен Бецалель, и что непродуманное вмешательство в эти «вибрации» может привести к колоссальному взрыву, к катастрофе, способной уничтожить миры…
Вникая в труды Бен Бецалеля, Буравников не мог отделаться от ощущения, что каждый труд обрывается так резко, будто Бен Бецалель говорит: «Я знаю намного больше, но больше я вам ничего не скажу Опасно людям знать такие вещи». То, к чему пришел Бен Бецалель, на современном языке называлось «единой теорией поля» — теорией, которая пока всем оказывалась не по зубам… И временем — своим, во всяком случае — Бен Бецалель и вправду мог управлять…
Словом, у него было достаточно знаний, чтобы создать Голема — не в примитивном смысле оживленного глиняного гиганта, а в том смысле, который сам Буравников вкладывал в эту идею…
Но… но не могло быть в то время таких технологий, которые появились сейчас и без которых не обойдешься. Голем был допустим лишь теоретически.
Допустим, Бен Бецалель сделал свой выбор: утаить от людей то, что может грозить им гибелью.
Но значит ли это, что точно такой же выбор заранее определен для любого другого ума, вторгающегося в эти области непознанного?
Буравников припомнил и то, о чем спешил сообщить Хорватов…
Да, выбор перед ним стоял сложнейший.
Автомобиль придет за ним всего через три часа. Расставаясь, онихо Слипченко обговорили, как должно звучать их совместное заявление о внезапном приезде Хорватова и о том, что, по их мнению, убитый в районе прудов человек и есть Хорватов. Противоречий в их версиях не будет. Но вопросы все равно остаются…
Буравников потянулся за машинкой, чтобы набить очередную папиросу… и резко обернулся. В предрассветной игре теней ему почудилось, что прямо за окном, на небольшом балкончике, блеснули чьи-то угольно-черные глаза. Какого-то небольшого существа вроде кошки. Или, может быть?..
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Высик, пристроившись на своем диванчике, уснул уже с рассветом, и сон ему привиделся смурной и рваный. В этом сне была все та же пристань, что и в одном из предыдущих снов, те же тени людей на стенах, только теперь не было зелени, все было выжжено и будто припорошено пеплом. В этом сером пепельном пейзаже он вошел в здание, в тот вход, над которым значилось «Рюмочная-закусочная», и…
Что «и», Высик уловить не успел, потому что проснулся. Телефон трещал как подорванный.
— Алло? — сказал он, схватив трубку, не очень еще соображая, что происходит и не во сне ли все это.
— Товарищ начальник, вы? — послышался в трубке хриплый шепот.
— Я, он самый. — Высик прищурился на яркий солнечный свет.
— Это Попков. Я из районной почты звоню, чтобы никто не заметил. Ночью ко мне заявились два странных типа. Похоже, Кривой набирает пополнение.
— И что ты? — Высик нашаривал папиросы.
— Я их на хутор отправил, в дом Трифоновны.
«Хутором» называли небольшую группку домов недалеко от Столярного поселка. Все эти дома, кроме трех, были брошены и заколочены. В двух из них доживали свой век две одинокие старухи, а в третьем обитала вдова с двумя сыновьями четырнадцати и семнадцати лет. Сыновья числились еще детьми. Они мотались по округе, готовые прихватить все, что плохо лежит, и Высик недавно вынес им последнее предупреждение. Спокойненько так объяснил, что старшему сумеет обеспечить не меньше пяти годков, да и младшему не поздоровится.
— Очень хорошо, — сказал Высик. — Молодец. Больше никому ни слова. И если они еще у тебя появятся, докладывай мне. О каждом их движении, каждом слове, сказанном при тебе.
— Понял, начальник! — Попков нервно хихикнул. — Еще бы я кому хоть слово сказал!..
Высик положил трубку и подошел к окну. Он щурился на ясный весенний денек, думал о своем.
— Надо же! — добродушно удивился он чему-то, покачав головой.
А в это время Казбек и Шалый, вдоволь отоспавшиеся, собирались завтракать. Казбек вышел во двор и попросил Шалого окатить его несколькими ведрами холодной воды.
— Закалка — первое дело! — приговаривал он, отфыркиваясь.
— Врешь ты все! — посмеивался Шалый. — Лучшая закалка — это мягкая постель и сытная жратва: больше всего удлиняет жизнь! Водой и холодом мы и на службе обеспечены.
— Ага! — Казбек широко улыбнулся двум пацанам, наблюдавшим за ними из-за забора, сверкнув на них всеми своими золотыми фиксами. — Тебе бы только усики свои холить и гладкую рожу беречь. Вот погоди, привлекут тебя за капитализм в мыслях и внешности. «Закаляйся, как сталь!» — это тебе не что-нибудь, это наказ партии и правительства.
— Держись, закаленный! — Шалый схватил следующее ведро колодезной воды.
Казбек фыркал, подставляя под воду, стекавшую по нему на слабую еще и негустую траву, спину, руки и плечи, а пацаны как зачарованные разглядывали татуировку на его мощном торсе — татуировку, говорившую тем, кто понимает, что их обладатель принадлежит к самой что ни на есть элите уголовного мира. Не обошли они вниманием и наглые усики Шалого.
— А клюнуло! — заметил Шалый, когда сел с Казбеком завтракать в первой из двух снятых у старухи комнат с отдельным входом.
— Ты о чем? — Казбек в этот момент отламывал себе большой ломоть хлеба.
— О том, что если командир хочет, чтобы мы вошли в контакт с местными лихими, то нас уже засекли. Скоро слухи пойдут.
— А, ты об этом? — кивнул Казбек. —
— Эти пацаны на твои татуировки пялились, — сказал Шалый. — Выходит, надо ждать гостей.
— Добро пожаловать, — усмехнулся Казбек.
А Высик, уставившись на телефонный аппарат и не решаясь поднять трубку и набрать номер, размышлял, как и в какое время ему лучше всего пробраться к Казбеку и Шалому, чтобы его визит прошел незамеченным.
В конце концов он махнул на все рукой и соединился с подстанцией.
— Да?.. — ответила телефонистка.
— Милиция. Высик Сергей Матвеевич.
— Слушаю, Сергей Матвеевич.
— Сможете быстро соединить меня с Щербаковым?
— Постараюсь. Давайте номер.
Высик продиктовал номер, и телефонистка попросила подождать, не кладя трубку.
Соединила она быстро, минуты за две.
— Директор моторного завода слушает, — пророкотал басок в трубке.
— Здравствуйте, с вами из Подмосковья говорят. Высик, Сергей Матвеевич, лейтенант милиции. Тут на моей территории находится железнодорожная развязка для товарняков, и после бандитского грабежа возникла путаница с документами, вот я и разбираюсь. Скажите, это правильно, что кислород вам адресован?
— Совершенно правильно, — ответил директор. — Мы его очень ждем.
— Ясно. Тогда и говорить не о чем, извините. А то меня сомнение взяло, с чего бы моторному заводу кислород. Все накладные перепутаны, и часть накладных проходит доказательствами по делу… Вы не волнуйтесь, отправим безо всяких задержек.
— Да, будьте добры, — сказал директор.
Высик положил трубку. Он был малость ошарашен. На какой-то успех он, конечно, надеялся, но никак не ожидал, что попадет в точку с первого раза.
Он встал и, разминаясь, подошел к зеркалу.
— Не нравится мне это, — сообщил Высик то ли своему отражению, то ли отражению куклы на заднем плане. — Ой как не нравится! Зарвался ты, похоже. Причем из пустого любопытства зарвался. Так можно и голову потерять. Правда, такие звонки обычно сразу забываются, срочных дел сейчас у директоров заводов невпроворот…
В чем-то он был прав, а в чем-то — нет. Прав был в том, что «зарвался». А не прав в том, что единственной угрозой для себя считал хорошую память директора завода. На самом деле от директора ничего не зависело.
В Москве, в небольшой комнате, обшитой деревянными панелями, сидели девушки в наушниках и крутились бобины магнитофонов. Одна из девушек щелкнула переключателем и пометила в своем журнале учета, что звонок был сделан с такого-то телефона на такой-то в такое-то время и разговор продолжался столько-то минут.
Через несколько часов, когда девушка по своим продуктовым карточкам, гарантирующим улучшенный паек, отоварилась почти без очереди, в служебном распределителе, и шла к метро в туфлях на низких каблуках, в невзрачном сером костюме (форму она не носила), абсолютно незаметная среди московских толп, распечатки разговора с магнитофонной пленки проглядывал человек, лично занимавшийся исчезновением Хорватова и получавший «прослушки» телефонных разговоров со всех объектов, на которых Хорватов в силу специфики своей деятельности мог появиться.
Этот разговор был ему тем более интересен, что перед ним лежали письменные показания двух академиков, утверждающие, что Хорватов убит, и, хотя они лично не видели его трупа, но не сомневаются, что это труп именно Хорватова. На вопрос, почему академики сразу не сообщили о его ночном визите, они ответили, что «из соображений секретности». Мол, поняли, что разъезды Хорватова — служебная тайна, о которой те кому надо отлично знают, а если кто не знает, перед теми, выходит, не следует и заикаться. Вот и молчали, в полном соответствии с режимными предписаниями.