Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 19)

— Да, наверное… — пробормотал Высик. — Но это хорошо, это хорошо, что вы сообразили… Естественно, никому об этом ни слова.

— Разумеется, — откликнулся врач. И, уже направляясь к грузовичку, сказал: — А вам выспаться бы как следует. На вас лица нет.

Высик не ответил, побуженный в свои мысли.

Он раскуривал следующую папиросу от окурка предыдущей, когда к нему подошел опер.

— Бросал бы так смолить, легкие сожжешь, — заметил он, и в его голосе были обычно несвойственные ему нотки сочувствия.

— Да, легкие… — рассеянно пробормотал Высик.

— Ты сам-то об этом что думаешь? — спросил опер.

Он тоже закурил свою «Герцеговину Флор» — и они разговаривали, почти не глядя друг на друга: смотрели на грузовичок, в котором врач распоряжался, как положить труп.

— По-моему, все ясно, — ответил Высик. — Я уверен, что нападение совершила банда Сеньки Кривого. Надо понимать, они воображают, что я — самый опасный для них человек. Засада, из которой они чудом ускользнули, очень их напугала. А еще больше напугало, что я докопался до их планов грабануть товарный состав. Вот и решили, что если вместо меня здешним начальником окажется другой человек, им станет спокойней.

— За такие дела не то что к стенке ставить надо! — зло проговорил опер. — За такое… Но, получается, они считают, что ты подошел к ним очень близко, если так задергались.

— Получается, — согласился Высик. — И, похоже, мы и впрямь крепко им на хвост сели, и дни их сочтены…

— Тебя что-то смущает? — Опер внимательно взглянул на Высика.

— Смущает, да. Во-первых, почему они оставили в живых дежурного? Мы же знаем, что бандиты Сеньки Кривого никого не щадят.

— Ты подозреваешь дежурного?

— Нет, я не подозреваю дежурного в сотрудничестве с бандитами. Но я подозреваю, во-первых, что им почему-то важно было сохранить свидетеля налета… Чтобы мы твердо знали, что это был бандитский налет, а не… а не нечто иное. Во-вторых. Уж очень легко они отступили, после двух выстрелов. Хорошо, одного из них я убил. Да, им не удалось застать меня врасплох, тут мне повезло. Но было-то еще по меньшей мере двое, и они вполне могли попробовать меня «дожать»… А они даже не попробовали.

— Боялись, что выстрелы в здании милиции привлекут внимание, — предположил опер. — Что подмога подоспеет за пять минут, и им уже не уйти.

— Может быть. Все может быть. Но в то же время, чтобы отчаянные головорезы, решившиеся на небывалое — напасть на милицию, вдруг испугались затратить лишние две минуты, чтобы меня подстрелить…

— Объяснение может быть как раз в том, что им не удалось застать тебя врасплох. И когда они поняли, что не получается убрать тебя тихо, без выстрелов, они и удрали. У тебя есть какие-то другие идеи?

— Даже не идеи… — Высик замялся. — Так, соображения. Что, если не я должен был стать жертвой?

— А кто же?

— Да тот, кого и убили.

— Хочешь сказать, которого ты убил?

— Я и в этом не уверен.

Взгляд опера сделался совсем колючим.

— Объяснись.

— Вы обратили внимание, что из раны совсем мало крови вытекло? — поинтересовался Высик. — Врач обратил, и я тоже.

— Ну и?..

— Не удивлюсь, если вскрытие покажет, что моя пуля вошла в него, когда он был уже мертв. Что на самом деле он умер от удара тяжелым предметом по голове или от чего-то подобного. Что бандиты прикрылись им, намеренно пошумели, чтобы я был начеку, и когда я выстрелил в «первого нападавшего», благополучно смылись, бросив нам труп. Навесив на нас этот труп, можно сказать.

— И зачем им это, по-твоему, было надо?

— Зачем?.. Меня смущает одежда убитого. Не по-бандитски он как-то одет. А документов при нем мы никаких не обнаружили.

— Хочешь сказать, бандиты могли прикончить крупного оперативника из Москвы, а потом разыграть эту комедию?

— Я ничего не хочу сказать. Я же говорю, у меня не идеи даже, а так, смутные соображения. Подождем результатов вскрытия. Может, все мои нехорошие подозрения — это бред от большого испуга, никакой почвы под собой не имеющий. Хотелось бы так.

— А если результаты вскрытия будут… — Опер осекся. — Да, хлебнем мы тогда горя с этим трупом. Но если это человек из нашего ведомства — то что он мог делать здесь, в тайне от нас?

Высик пожал плечами.

— Самое вероятное, он шел по следам убийства ученого, связанного с секретным проектом.

— Ученого, связанного с секретным проектом? Откуда ты знаешь?

— Мы же со Слипченко и Буравниковым шашлыков поели. И они мне сказали, что — да, по всей видимости это ученый, который у них побывал, и что, получается, убит он был на обратном пути.

— Имя они тебе назвали?

— Сказали, что имени разглашать не имеют права — ни мне… ни даже вам. Что они лично сообщат генералам, которые их курируют, и пусть эти генералы решают, что можно нам узнать, а что нельзя. Вероятней всего, нас к этому делу и близко не подпустят. Но, само собой разумеется, теперь начнутся большие выяснения, в самом ли деле его убили бандиты — а может, за ним охотились шпионы, которые похитили у него какие-то важные документы, придав всему вид бандитского убийства?

— Это да! — Опер чуть не сплюнул в сердцах. — Вот головная боль досталась! Ты понимаешь, что под это дело все могут загреметь, и я, и ты, и еще куча народу?

— Так мы же тут ни при чем, — сказал Высик.

— А это никого волновать не будет! — бросил опер. — Может, что-то дельное предложишь, как нам выкручиваться, если гроза грянет?

— Только одно могу предложить, — сказал Высик. — Как можно быстрее брать банду и получить показания, что ученый действительно был убит людьми Сеньки Кривого, — и никакой шпионаж здесь не имеет места быть. — Помолчав, Высик добавил: — Хорошо, с академиками я поладил. Они такой отчет представят, что мы получимся в стороне.

Опер хмыкнул.

— Хитрыш… Да, это дело ты славно провернул. Я-то боялся, ты чего-нибудь лишнего натворишь или наговоришь, а ты, значит, и с ними спелся.

— Да спеваться-то особо не пришлось, — сказал Высик. — Они совсем простые, даже удивительно.

— Это как поглядеть, — хмуро ответил опер. — На твой наивный взгляд, может, и простые. — Опера как будто очень устроило и даже вдохновило то, что Высик может проявлять наивность. — А ты знаешь, например, что Буравников два года в лагерях провел?

— Да ну?

— Вот тебе и «ну». А кончилось это неожиданно… Неожиданно, и даже оч-чень. Его же в первые дни войны сгребли, когда никому ни до чего дела не было. А в сорок третьем хватились, что он нужен для важной научной работы военного назначения. Где Буравников? А Буравников на Колыме. Так его спецрейсом привезли, и дачу ему вернули, и все звания… А следователей, которые его оформляли, вроде бы расстреляли. Выяснилось, что они действовали как враги народа, которые хотели подорвать нашу оборонную мощь. Поэтому ты поаккуратней с ним разговаривай, при новых-то встречах. — Опер сделал шаг, будто собираясь окончить на этом разговор и уехать, но потом обернулся к Высику. — А еще, чтобы ты знал, он, как мне высокие товарищи рассказали, на Колыме убил человека. Только, естественно, доказательств этому не было.

— Естественно?..

— Вот именно. Для тех мест и обстоятельств. Очень он блатных раздражал, всем своим видом и поведением…

— Догадываюсь… — пробормотал Высик.

— Улавливаешь? В общем, решили они его зарезать. А потом одного из верховодов, матерого уголовника, не помню, как его звали и какая у него была кличка, обнаружили близ лесоповала с раскроенной головой. По всему получалось, что он свою стаю на Буравникова повел, а как Буравников ему череп топором просадил, так вся стая и разбежалась. Но, естественно, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Нашлись даже свидетели, что этот тип сам себе голову снес, забавляясь тем, что топор вверх подкидывал и ловил, да один раз не поймал. Буравникова на всякий случай в карцер кинули, но никаких признаний из него не вышибли. — Опер и Высик обменялись взглядами, в которых явно читалось недоговоренное: «Хорошо, в карцере его не угробили, а то и лагерное начальство могло бы вслед за следователями пойти под расстрел». — После этого уголовники больше к нему не лезли. А скоро и сам Буравников покинул лагеря…

— Словом, никаких доказательств и вправду нет, — подытожил Высик.

— Ну, мы-то с тобой понимаем, что есть такая очевидность, которая никаких доказательств и не требует, — сказал опер. — А я к тому тебе это рассказал, чтобы ты все учитывал многосторонне. Будь здоров.

Высик посмотрел, как отъезжают машины, повернулся и побрел в свой кабинет. На востоке, между небом и землей, намечалась тонкая-тонкая полоска света. Сумерки она еще не разгоняла, но сумрак приобретал уже другие оттенки особой синевы, где-то прозрачной, а где-то совсем густой. Новый день был на подходе.

В это время академик Буравников не спал. Он сидел у окна своей спальни на втором этаже и, глядя на первые проблески рассвета, раскуривал очередную папиросу.

Он думал о многом, в том числе и о Высике… Высик чем-то напомнил Буравникову при всей внешней несхожести комиссара Мегрэ, занятного героя довоенных романов молодого французского автора, некоего Сименона, которые Буравникову возвращавшиеся «испанцы» привезли из Парижа. Интересно, где сейчас этот Сименон? Пишет ли? Надо будет спросить кого-нибудь, кто поедет во Францию, пусть привезет новенькие вещи, если они есть, похоже, это будет безопасно, «наймитом империализма» и «гнилым либералом» Сименона, кажется, еще никто не объявлял, в отличие от Ремарка, к которому Сталин по каким-то непонятным причинам воспылал прямо-таки личной ненавистью, и теперь даже при простом перечислении в газетной статье имен писателей-антифашистов имя Ремарка часто опускалось… Интересно, чем он так не угодил? Где попал не в бровь, а в глаз?