Здесь же всё было иначе. Им выделили жильё – двухэтажный деревянный дом на четыре хозяина. Мы занимали часть первого этажа: печка, узкая комнатка, деревянный туалет на улице. До сих пор помню запах хлорки и тех белых червей, которые кишели внутри, – зрелище, забыть которое невозможно. По ночам в доме стояло ведро, чтобы не бегать на улицу в мороз и темноту.
Воды в доме не было. Её носили из колонки, вёдрами, а горячую приходилось греть на печке. Нас с сестрой купали в большой оцинкованной ванне – вода быстро остывала, но это всё равно было событием. По выходным ездили в баню: духота, пар, очереди на несколько часов и потом – обязательный буфет, где отец с удовольствием выпивал кружку пива и разрешал мне слизать с края горькую пену.
Отец тогда часто играл в домино с соседями. Сначала тихо, потом громче, а потом, бывало, начинались ругань и скандалы. Я ужасно этого боялся. В детской памяти всё это слилось в один тревожный вечерний шум: гул голосов, запах табака, хлопки костяшек по столу, приглушённые мамины вздохи.
У соседей рядом были огороды. Я, малец, часто пробирался туда и таскал ранние огурцы. Это было целое приключение – холодный хрустящий огурец, ещё пахнущий землёй и росой, исчезал у меня во рту, как самое вкусное в мире лакомство. Родителям, конечно, было не до огурцов. Жизнь у них тогда была не сахар: работа далеко, детский сад – ещё дальше, а ближайшая остановка находилась почти в двух километрах от дома.
Мама, уставшая после смены, шла пешком, тащила нас вдвоём – сестрёнку на руках, а меня на санках. Шли вдоль кладбища, и я до сих пор помню тот страх, густой, как туман, когда вокруг только снег, кресты и ветер. Мама тянула верёвку, не останавливаясь, и, наверное, в тот момент держала нас не только руками, но и какой-то невероятной внутренней силой, которой хватало на двоих детей и на целую жизнь.
Мама не раз признавалась потом:
– До сих пор не понимаю, зачем я согласилась. Всё бы, может, иначе было.
Потом начались потери. Младшего брата мамы воспитывала прабабушка – она души в нём не чаяла, баловала, не наказывала. Он был красивым, способным – но рано ушёл по скользкой дорожке. Попал в тюрьму, десять лет метался по зонам, а потом погиб при невыясненных обстоятельствах. Никто до конца не знал – что произошло.
Старший дожил до шестидесяти четырёх и умер от внезапной болезни – аневризмы брюшной полости[7].
Мама долго не могла с этим смириться. Говорила, что всё это из-за переезда. Что Якутск был их местом силы. Там жила её душа. Там была энергия, которой хватало на всех, а здесь – будто замкнуло и как отрезало.
Теперь я понимаю: у каждого из нас есть такое место. Одно. Где дерево корни пускает не в землю – в сердце. Где род, как невидимая нить, держит нас, даёт силу, зовёт назад. И если когда-нибудь ты почувствуешь этот зов – не глуши его. Потому что, возможно, это и есть твоя точка опоры. Точка возвращения. Точка правды.
Вода негромко плеснула где-то рядом, словно выдернула из глубины мысли.
Я моргнул. Перед глазами – не заснеженные улочки Ижевска и не августовский Якутск, а бассейн, бирюзовый горизонт и пальмы, качающиеся, будто в замедленном кино.
Лариса с улыбкой медленно подплыла к бортику.
– Эй! – позвала она меня. – Ты чего такой задумчивый? Опять в прошлое уплыл?
– Было дело, – улыбнулся я, опуская ноги в воду. – По тайге бродил.
– Надеюсь, хоть не в тулупе? – фыркнула она.
– А то, – рассмеялся я.
Мы немного помолчали. Плеск воды, шелест пальм, редкие голоса с соседних вилл – всё будто растворялось в тепле этого утра.
– А хочешь, я покажу тебе на карте, где был мой дом?
– Конечно, – кивнула она.
Я кивнул, поднялся и почувствовал, как под подошвами заскрипели отголоски тех самых половиц. Всё смешалось: соль океана и соль маминых слёз, шум волн и голос бабушки, ветер с Лены и тишина деревенской ночи.
И вот что подумалось напоследок.
Иногда, чтобы услышать зов своих корней, надо оказаться на другом конце света. А чтобы понять, что ты всё ещё цел, – достаточно, чтобы рядом был тот, кто помнит, как ты смеёшься.
Глава 4. Запах булочки и цена доверия
Вечер на Мальдивах – это не просто время суток. Это состояние.
Вечерняя атмосфера на Мальдивах
Ветер утихает, солнце перестаёт спорить с горизонтом, вода становится гладкой, как зеркало, а небо – лениво-розовым, будто кто-то забыл выключить фильтр «сентиментальность».
Вечерняя атмосфера на Мальдивах
Мы с Ларисой шли по кромке прибоя. Впереди плескалась тёплая вода, за спиной мягко светилась вилла, а рядом шелестели её браслеты – звенели тихо, будто морские колокольчики. Лара рассказывала что-то про местные цветы, про чай из сушёных лепестков и зачем-то – про бродячего краба, который, по её словам, «выглядел как бухгалтер на пенсии».
– Порой так хочется, – сказала она вдруг, – всё это взять и собрать в один флакон. Понимаешь? Чтобы запах, воздух, вечер, мои ощущения, даже вот этот краб… – она усмехнулась, – всё было вместе. Один вдох – и ты опять здесь.
Она повернулась ко мне, в глазах – тень грусти.
– И чтоб не забывалось.
Лариса и Алексей Алексеевы
Я кивнул. И в тот момент поймал запах. Едва уловимый, словно кто-то прошёл неподалёку и оставил после себя шлейф. Цветочный, с ноткой мускуса. И с чем-то ещё… чуть химическим.
– «Слоник», – вырвалось у меня.
– Что? – удивилась Лара.
– Парфюм. Такой был у нас… ну, вернее, пробка такая. В моей детской коллекции. У меня была целая коробка! – воскликнул я, почувствовав, как где-то внутри отзывается что-то давно забытое, но по-прежнему живое.
– Правда? А ты что с ними делал? Просто собирал?
– Мы играли, – усмехнулся я. – Причём с размахом, как в настоящем чемпионате. Каждая пробка имела своё имя, свою ценность, свой авторитет.
– Подожди… они как-то назывались?
– Конечно. Например, круглая пробка от импортных духов – это был «Глобус». Самая элитная. А если попадался «Золотой Глобус» – всё, считай, ты нефтяной магнат. Он весил, стоял, бил – загляденье.
– Звучит уже интригующе.
– Ещё была пробка с выемкой – вытянутая, полукруглая. Мы звали её «Лысый хан» или просто «Король». Мощная штука. Давала фору в бою.
– Пробки воевали?
– Подожди, сейчас дойдём. А ещё – «Корона», пробка в виде настоящей короны. У неё был стиль: часто побеждала, но с неожиданного угла. Была и «Крыска» – такая мягкая чёрная капроновая крышка от «Шипра». Мутная, но иногда неожиданно точная. А «Фестивальки» – это простые крышечки от пузырьков с йодом или советским одеколоном. На массовку, но иногда и они блистали.
– Ух ты… – Лара рассмеялась. – У вас прямо каста была.
– Именно. Были ещё «Костяшки» – твёрдые крышки от крема, ими били особенно метко. «Офицеры» – крошечные пробки от зубной пасты. И, конечно, «Телевизорик» – редкая крупная квадратная крышка. Если честно, правила и названия в каждом дворе были свои, но суть одна – престиж, азарт и коллекция.
Она остановилась и чуть наклонила голову:
– А расскажи… как играли? Ты так рассказываешь, будто это был целый спорт.
– Так оно и было, – усмехнулся я. – Там всё было по-настоящему. Правила, ранги, ставки. Прямо как в покере, только вместо карт – пробки.
Я поддел пальцами пригоршню тёплого песка и высыпал обратно.
– На кону всегда были пробки. Два игрока выбирали по одной – кто чем будет играть. Причём не каждая крышечка подходила – каждая имела ранг, вес, ценность. Об этом договаривались заранее. «Глобусы», «Лысые ханы», «Костяшки», «Короны», «Крыски»… целый мир.
– Звучит, будто у вас был свой мини-бизнес и рейтинг.
– Так и было. Например, если ты играл «Золотым Глобусом», – тебе сразу плюс попытка. Потому что крутая пробка, редкая. Или, скажем, «Корона» – лёгкая, но в точку шла хорошо. А вот «Крыска» – нестабильная, но ловко сбивала.
– Подожди – сбивала? Как?
– После того как оба игрока закручивали пробки и добивались, чтобы они встали на ребро, начиналась вторая часть игры. Кто первый поставил – тот и бил. Нужно было надавить ногой на свою пробку и скользящим движением запустить её в пробку соперника. Сбил – забираешь его пробку себе. Не сбил – очередь противника.
– То есть можно было проиграть свою редкую крышечку?
– Ещё как. А бывало, что кто-то выигрывал три-четыре подряд и уходил с полным пакетом. У нас даже чемпионы были – те, кто знал траектории, кто чувствовал баланс. Они пробки в руке ощущали как шахматист – фигуру.
Лара засмеялась:
– Как ты это всё запомнил?
– Не поверишь, но это – одни из самых ярких воспоминаний детства. Пробка, закрутившаяся на солнце, азарт, крик: «Стоит!», а потом – выбил, не выбил… И ценность пробки всё время менялась. Сегодня «Корона» – топ, завтра – «Глобус», послезавтра – «Костяшка». Всё зависело от того, как она себя вела в игре. Рынок был живой.
– Прямо как сейчас: тренды, волатильность, рейтинги… – усмехнулась Лариса.
Я посмотрел на неё – её лицо подсвечивалось мягким светом фонаря с дорожки. А за спиной шумело море. И вдруг так чётко вспомнилось: я, малой, на корточках, кидаю «Костяшку», рядом толпа одноклассников, спор, азарт, адреналин. Мы были богаты… на пробки. Но главное – на счастье.
Я засмеялся. Море шумело, как будто само нашёптывало продолжение. Где-то внутри уже просыпался мальчишка, который однажды попал в неловкую ситуацию с пробкой от духов.
