Алексей Алексеев – Бизнес-классом до Мальдив. Fasten your seat belts (страница 7)
Жена кивнула на нас, как на ненужную мебель, и проговорила:
– Коля, ты только не волнуйся. Ребята, быстро собирайтесь.
Будущие пожарные-парашютисты упросили-таки сурового китайца: мол, дай нам хотя бы пару ночей на передышку, тут, в пристрое, с печкой, на полу. Тот буркнул что-то неразборчивое, но махнул рукой – живите. Видимо, пожалел. Или просто был уставший и не хотел скандала. А может, увидел в этих замёрзших парнях не врагов, а таких же, как он когда-то, – пришлых, растерянных и всё же упрямо идущих вперёд.
Пристрой оказался ледяным. Печь еле тянула, угли быстро выдыхались, дрова сырые. Спали, как в советской комедии, – кто в тулупе, кто в ботинках, кто, завернувшись в шинель, свернулся клубком прямо у заслонки. Но всё равно смеялись. Мол, вот она – мужская романтика: Якутск, январь, минус сорок пять. Но квартиру всё же умудрились найти.
В то лето в якутских лесах бушевал огонь. Не костёр, не пал травы – настоящий неуправляемый голодный пожар, который шёл стеной, ел деревья, трещал кронами, поднимал в небо чёрные вихри дыма. Пожарных-парашютистов сбрасывали с вертолётов прямо в пекло – за сотни километров от Якутска. Обратно не забирали – экономили топливо. Жили прямо на авиабазах. Брезентовые палатки, котелки, набитые гущей супа, натруженные руки и закопчённые лица. Но и там находили место жизни – по вечерам устраивали танцы.
На одном из таких вечеров отец и познакомился с мамой – Светланой. Она была невысокой, тонкой, с живыми внимательными глазами. Не болтала зря, не кокетничала, держалась сдержанно, но с достоинством. Отец сразу отметил: серьёзная.
Но влюбиться в девушку – это одно. А ухаживать – совсем другое. Особенно в Якутске, где местные парни с подозрением относились к «залётным». Тем более – если те слишком уверены в себе. А папа был именно такой: уверенный, решительный, да ещё и служил в ВДВ, где понятие страха из бойцов выбивали вместе с утренним подъёмом.
– Частенько идёшь к ней с цветами или с брусникой – а сзади уже шаги, – вспоминал он. – Раз, два, три. И всё ясно: сейчас будут «объяснения».
Он тогда снимал ремень, обматывал вокруг кулака и шёл вперёд. Не для драки – для того, чтобы не отступить. Потому что, если отступишь – ты уже не тот. А он хотел быть тем, с кем Светлана будет уверена. И, хоть домой он нередко приходил в синяках и с разбитой губой, шёл снова на свидание.
– Снова бой? – только качала головой мама. Уже почти привычно. Шла за бинтами, за зелёнкой, за водой. Не ругалась, просто вытирала кровь с его лица и тихо говорила: «Ты у меня такой упрямый».
У мамы была своя история – без громких слов, но с тяжёлым началом. Её мать, Евдокия Петровна Ефимова, в молодости попала под суд. Недостача по бухгалтерии – мелочь, копейки по нынешним меркам, но время тогда было жёсткое. Испугалась, не оправдывалась, никого не сдала – просто не уследила, а в результате – колония. Именно там родилась моя мама. За решёткой. Не по вине – по обстоятельствам. Но всю жизнь она потом жила так, словно должна была доказать: она – достойна.
Когда родители поженились, судьба нанесла новый удар – умерла Евдокия Петровна, ей было всего сорок лет. Инсульт оборвал жизнь внезапно, буквально на руках близких. Для молодой семьи это стало тяжёлым испытанием: вместе с надеждами на будущее пришлось принять и тяжесть утраты. Жили тесно, но дружно. В их доме не звучали крики – будто сами стены понимали: времени на ссоры нет, нужно держаться и помогать друг другу.
А потом родился я – Алексей.
Якутск. Август. 1964 год. За окном солнце, но воздух уже отдаёт тундрой, в нём витает сырость. А отец в это время – в тайге. Тушит лес. Бой с огнём длился больше недели, вертолёт не мог вылететь – погода. Радиосвязь плохая, нервное ожидание – каждый день.
– Я там с ума сходил, – рассказывал папа. – Думаю – родился? Не родился? Всё ли хорошо? А если нет? А если ей тяжело, а меня нет рядом?
Отец не мог сидеть. То шагал кругами, то снова выскакивал в лес, то просто стоял и смотрел в небо, как будто пытался прорваться к Якутску силой мысли. Чтобы не взорваться от тревоги, придумал себе занятие – собирал ягоды. Тайга была щедрой: брусника, черника, шиповник. Он набирал шлем доверху, потом раздавал коллегам, а остатки ел сам, глядя в небо.
Как только вертолёт сел, отец выскочил первым – не попрощался, не оглянулся, даже рюкзак забыл у задней стойки. На лету поймал попутку – старый ГАЗик с будкой, где пахло бензином и пылью. Водитель лишь хмыкнул:
– Торопишься?
Отец только кивнул. Он ехал, как на иголках, держась за поручень, и считал столбы – будто от этого зависело, дышит ли младенец.
Было около трёх утра. Улица пустая, небо – серовато-белое, предрассветное. Он стучал в железную дверь кулаками, как барабанщик в тревожный барабан.
– Откройте! У меня сын родился! Мне надо жену увидеть! – почти кричал он, распаляясь с каждым ударом.
Окно на втором этаже скрипнуло, высунулась нянечка – кудрявая, недовольная, в халате нараспашку.
– Ты что, совсем с ума сошёл? Спят все. Приходи утром, как люди.
Но папа был из ВДВ. А в ВДВ учат: если хочешь попасть – найдёшь путь. Даже вертикальный.
Он обошёл здание, нашёл пожарную лестницу и полез, хватаясь за перекладины. Высота – третий этаж, но страху не было. Только одно: увидеть. Убедиться. Обнять.
Он тихо открыл дверь коридора, как будто снова был на задании: не шуметь, не привлекать внимания. Прошёл мимо поста, заглянул в первую палату – не она. Во вторую – тоже мимо. А в третьей… В третьей у окна лежала она, Светлана. Свернувшись калачиком, бледная, с чуть влажными волосами и усталым лицом.
– Ты? Как ты… сюда? – прошептала она, глаза расширились. – Ночь же… Я думала, ты не придёшь…
Она не заплакала – разрыдалась. Тихо, взахлёб. И сквозь слёзы сказала простое, обыденное, но такое пронзительное:
– Я так есть хочу… Сына тебе родила, а бабушка ко мне не приходит. Одна я тут… Голодная.
Утром он принёс ещё – огромную сумку, на двоих, на троих, на целую палату. Мама потом смущённо вспоминала:
– Я даже соседок угощала, а они всё шептали: «Какой у тебя муж… Света, ты в лотерею выиграла».
Она и правда тогда светилась – от любви, от счастья, от простого человеческого чуда, которое вдруг стало её: муж, который успел, несмотря ни на что, и сын, которого она держала на руках.
Прошли месяцы, но это ощущение тепла, уюта и защищённости будто закрепилось в воздухе. Передалось и мне – ребёнку, который с самого начала чувствовал: его здесь любят. Без условий, без требований, просто так, за то, что он есть.
Детство моё было по-настоящему счастливым. Тёплым, как пуховое одеяло, пахнущим молоком, берёзовым веником и утренней кашей с комочками. Я рос здоровым крепким ребёнком – весёлым, шумным, не по годам сообразительным, как говорили соседи, и с пухлыми щеками, за которые все норовили ущипнуть. Бутуз, одним словом.
Первый шаг я сделал в девять месяцев – твёрдо, с энтузиазмом и безо всякой страховки. Родители потом вспоминали, как это было: мама ахнула, папа засмеялся и прижал меня к себе так крепко, будто хотел сохранить этот миг навсегда. После года меня отдали в ясли-сад – мама тогда устроилась туда же работать воспитательницей и заодно присматривать за мной. Всё было под контролем. Казалось, всё будет только лучше.
Но неожиданно – проблемы со здоровьем. Тогда, в начале 60-х, медицина в Якутске была суровой. Помогали не столько таблетки, сколько старые методы и крепкая вера. Одной из медсестёр в садике была кореянка – невысокая, строгая, с взглядом, от которого хотелось слушаться. Она лечила нас, детей, ртутной каплей на игле. Сейчас это звучит дико, почти варварски, но тогда – норма.
Потом поставили диагноз – начинающийся рахит. Врачи развели руками: климат слишком суровый, солнца мало, витамины не усваиваются. Рекомендация была одна: сменить место жительства. Срочно.
– Как же так? – плакала мама. – Я так люблю Якутск. Здесь – всё. Мой дом, моя работа, мои воспоминания. Река Лена рядом. Здесь родился мой сын…
Отец слушал молча. Ему тоже было тяжело. Он привык к северу, к этому небу, которое будто ближе к голове, чем где бы то ни было. Он обжился. Научился любить зиму, снег по пояс, горячую уху на морозе. В Якутске у них уже были дом, хозяйство, друзья. Всё своё. А Ижевск…
Тогда Ижевск казался далёким миром, но… здоровье сына – важнее.
Они продали хозяйство – всё, что нажили. Сели в самолёт и полетели. С ними были прабабушка и два маминых брата. Пять человек, один чемодан с вещами, один – с едой. И вера, что всё будет хорошо.
Прабабушка была в восторге. Набожная, тихая, с тонким лицом и вязаным платком, она тут же пошла в ближайший храм – большой, каменный, настоящий. В Якутске тогда были лишь маленькие деревянные церкви с низкими потолками и полами, скрипевшими под ногами. А здесь – купола, колокольный звон, службы. Она молилась и плакала от счастья. Говорила: «Сынок твой здесь вырастет, не бойтесь, Бог даст».
Но мама привыкала тяжело. Новая работа, новое жильё, новая жизнь, где каждый день – как бег с препятствиями. И в глубине души она чувствовала: будто вырвали кусок. Её родное, живое осталось там – в Якутске. На берегу Лены. В детском садике, где она гладила чужих детей. В доме, где впервые расцвели подснежники у порога. В той ночи, когда в окно роддома заглянул человек, которого она ждала.